Его Аня

***** Ноябрь 1920 Духота и тяжелые запахи вагона доканывали более душевных метаний, испытываемых с переменным успехом на протяжении последних нескольких суток. Как хорошо, что подчас физический дискомфорт затмевает рассудок. Потому что если бы он начал думать, то непременно сошел бы с ума. А он обещал матери вернуться живым и невредимым. Когда-то очень давно – когда еще получал письма. Череда последних лет проносилась, как столбы за окном поезда – не остановить, не свернуть. Шесть лет по привычке – немыслимо. Видом своим он давно уже не напоминал молодого барона Корфа – беззаботного студента и ветреного франта. Одетый в видавшую виды серую солдатскую шинель, в надвинутой на глаза огромной, не по размеру подобранной, шапке, с длинной грязной бородой, в которой виднелась уже седина, он выглядел в два раза старше своих двадцати семи лет. Владимир понимал, что представляет собой весьма плачевное зрелище, но это только забавляло его. Всё, что ему теперь оставалось – этот невесёлый смех, от которого становилось и грустно, и горько. Война «выплюнула» его в Харькове два месяца назад. Выбитая из этого города в декабре 1919 года деникинская армия не оставляла надежды вернуться вскорости в город. Однако этой надежде уже не суждено было сбыться. В феврале 1920 деникинская армия эвакуировалась из Новороссийска. Владимир был контрразведчиком. Участвовал в подрывной деятельности, но в какой-то момент понял, что больше не может. Что невозможно без конца удерживаться на грани. Что приказов от руководства больше не будет. И его единственная цель теперь – выбраться. Он спешил присоединиться к армии генерал-лейтенанта барона Врангеля в Крыму. Туда и пробирался в эти первые холодные ноябрьские дни. Теперь он трясся в поезде, переполненном самой разношерстной публикой, надеясь, что к утру будет уже в Джанкое. Багажа с собой не было никакого, кроме отцовских часов, писем Лизаньки и старинного серебряного кольца с нефритом – семейной реликвии. Все эти сокровища были связаны в вышитый матерью платок и спрятаны за пазуху. И он скорее расстался бы с жизнью, чем с этим узелком. К слову, за пазухой был еще один осколок менее приятного прошлого – пистолет, который он прихватил с собой из Харькова. За окном проносились поля, но он был уже не здесь. Так странно, что не содрогалась душа при мысли, что сюда он уже не вернется. Все здесь становилось чужим, не принадлежавшим ему и его прежнему миру. Вспоминалась юность. Детство в поместье под Петербургом, где они соседствовали с Долгорукими. Вспоминался князь Андрей, друг детских проказ, вспоминалась Сонечка, самая серьезная из них. Миша Репнин, гостивший у них на каникулах, и так мило читавший Соне стихи… Вспоминалась Лиза… Насмешливая, отважная, гордая… - Аnne, viens dans notre wagon - nous serons de retour* , - услышал он глубокий мужской голос и невольно обернулся – нечасто теперь встретишь французскую речь. Возле выхода стояла интересная троица – молодая и невероятной красоты женщина в черном пальто и элегантной шляпке (он забыл, когда в последний раз видел как такие шляпки, так и таких женщин), мужчина средних лет с пышными бакенбардами и девочка лет тринадцати на вид, белокурая и хорошенькая – внешность свою унаследовавшая, вероятно, от матери. Девочка испуганно осмотрелась, кивнула и вышла из вагона. Пара пошла дальше. Поезд проезжал мимо небольшого леска, когда из оцепенения Владимира вывело странное, но совсем неудивительно обстоятельство. На пригорке в стороне леса стоял одинокий всадник. Неожиданно он развернул коня, пришпорил его и помчался в лес. Владимир невольно привстал, глядя ему вслед. «Не к добру» - успел подумать он прежде, чем где-то впереди раздался взрыв и поезд тряхнуло. С полок стали падать узлы, люди, чемоданы. Владимир быстро скатился на пол и стал лихорадочно соображать, что делать дальше. Посреди начинавшейся паники это удавалось скверно. Хором заревели чьи-то дети, заверещали женщины. Это вызывало в нем раздражение. Раздался свист пуль. Француз с бакенбардами упал лицом навзничь – пулей пробило висок. Слишком упорно глядел в окно. Зря. Следом за ним последовало еще несколько раненных. В том числе и красивая женщина в шляпке. Она только охнула и осела на пол рядом со своим мужем. «Жить не будет» - подумал Владимир. Времени на раздумья уже не было. Еще немного, и всадники достигнут поезда. Он быстро прикинул, что последний вагон был ближе всех к примеченному им леску. С одной стороны, его быстрее всего достигнут бандиты. С другой – выскакивать из центра поезда и мчаться под открытым небом еще опаснее. Владимир нащупал пистолет, достал его, взвел курок, приподнялся и, склонившись в три погибели, бросился бежать к последнему вагону – бежать было недалеко, но все же. Над головой свистели пули – ехавшие в поезде мужчины-военные принялись оборонять поезд. Владимир в эти игры играть не желал. Все свои крепости он давно оставил. И от того, что он выпустит дух нескольким головорезам (насколько патронов хватит), ничего, в сущности, не изменится. Ему почти повезло – грабители начали забегать в поезд, когда он был почти в хвосте. Он, наконец, разогнулся, надвинул шапку на глаза – авось в суматохе примут за своего, в его-то виде это было не так сложно. И вдруг среди всех шумов и криков услышал один, заставивший его замедлить ход. Вагон был купейный. Владимиру сделалось любопытно – неужели есть еще люди, которые ездят в купе? Крик раздался снова – еще более душераздирающий. Владимир не выдержал и, ногой распахнув дверь в купе, вошёл. Его глазам предстала мерзкая сцена. На диване лежала белокурая девочка. Та самая, «француженка», чьих родителей убили у него на глазах. Рот ей зажал грязной лапой здоровенный увалень, а другой своею лапой пытался задрать её юбку. Словом, ничего особенного. Такого Владимир навидался уже за войну. Другое поразило его – синева ее глаз, синева в которой не было ужаса или боли, или пагубной обреченности. В них была ярость, какой он не видел прежде. Она пиналась ногами и пыталась укусить негодяя. -Семене, це ти? – не оглядываясь, спросил бандит. -Я, я,- тихо ответил Владимир и выстрелил. Тело рухнуло на пол, а девушка подняла на него глаза. В их синеве не утихала ярость и угроза. Угроза ему? Она бросилась к дивану, на котором стоял саквояж, и быстро что-то достала оттуда. В лучах заходящего солнца блеснула сталь – она держала в руках кортик. Маленькая девочка, угрожала ему, если он приблизится. Владимиру сделалось вдруг смешно. Смешно и досадно – что теперь с ней делать? Какой смысл ее спасать, если сейчас войдет другой бандит и завершит начатое первым. - Que faites-vous**? – спросил он быстро. Девочка вздрогнула и опустила кортик. Французская речь подействовала на нее отрезвляюще. Она с ужасом посмотрела на труп под ногами. - Allons***, - коротко бросил он. Девушка не заставила себя ждать – сунула кортик обратно в саквояж, схватила его и побежала следом за ним, на ходу поправляя юбки и надевая пальто. Все это выходило у нее одновременно и так ловко, что Владимир рассердился еще больше – и что теперь прикажете с нею делать? Владимир открыл дверь вагона, свежий степной ветер ударил ему в лицо. Рискнуть? Нужно было рискнуть. Иного пути он не видел. Основная драма разыгрывалась в центральных вагонах поезда. Поблизости почти никого не было, кроме нескольких смотрящих. - Мы их не обойдем, - неожиданно по-русски сказала девушка, впервые разомкнув уста. Акцент ее был заметен, но говорила она бегло. - Значит, придется пострелять, - сквозь зубы ответил он, - зайдите мне за спину. Девушка подчинилась. Владимир наполовину высунулся из вагона и сделал несколько прицельных выстрелов. Лишь два вернулось в ответ. Затем спрыгнул на землю, схватил девочку за талию и опустил на землю. К вагону были привязаны две лошади без седоков. - Вы ездите верхом? – зачем-то спросил он, понимая, что ее ответ ничего не решит. Отвязал коней, пока их не заметили. - Мои родители, - проговорила она, - они там… Владимир на мгновение растерялся. Повернул к ней лицо и заглянул в глаза. - Их там нет, - быстро сказал он и отвел взгляд, - нет времени. Едем. Он подхватил ее, усадил на лошадь. Осторожно забрал из рук саквояж – безвольные, они легко отпустили его. И только потом осмелился посмотреть на нее. Хотя лучше бы не делал этого – на его глазах рушился чужой мир. Она не плакала. Как и там, в поезде. Но свет, горевший в ней, в эту минуту погас. Но и дальше тянуть было некуда. Он отошел от нее, быстро запрыгнул на свою лошадь, пристроил саквояж своей спутницы и дернул поводья. - Плакать будете потом, - крикнул он, увидев, что от соседнего вагона к ним уже мчатся несколько человек, размахивая пистолетами, - пригнитесь! Девушка послушала его, пришпорила лошадь, и они помчались к лесу. Совсем рядом с ними свистели пули. Владимир не оглядывался. Не мог, не хотел. Его успокаивал топот копыт рядом – девочка не отставала, оказавшись хорошей наездницей. Лес все приближался – как спасение. - Смотрите назад! - услышал он звонкий голосок своей спутницы, - смотрите! Он оглянулся. Погони не было. Те немногие бандиты, бросившиеся было за ними, размахивая руками и что-то крича, бежали обратно к поезду. - Что это? – спросила девочка, придерживая поводья. – Что происходит? Я не понимаю! Владимир, пытаясь оценить ситуацию, быстро осматривался, вдруг приметив, с противоположной от них стороны к поезду приближается военный отряд. «Большевики!» - догадался он. - Видите? – он указал ей в ту сторону. – Уберемся отсюда скорее. Она кивнула. Снова посмотрела на него своими не по-детски умными глазами, от которых его почему-то бросило в жар, и они помчались в лес, надеясь укрыться там на некоторое время прежде, чем продолжить свой путь. _________________________________ * Анна, иди в наш вагон, мы скоро вернемся ** Что вы делаете? ***Идемте