Королевская двойня

Когда любишь, то такое богатство открываешь в себе! Даже не верится, что ты так умеешь любить. А. П. Чехов Юнона стала смелее, избаловавшись заботой и почитанием. Она стала похожей на отца. Быть может, он не питал к ней сильных родительских чувств, но она его полюбила. Эрик шёл в её мыслях даже перед Вильмонтом. Любовь к щеночку возникала внезапно, когда она видела его симпатичную мордашку, но если его не было, она тихо восхищалась отцом. Она обижалась, что он ни разу не объявился за шестнадцать лет и так легко расстался с ней при рождении. Но ей было так хорошо, что почти не думала об этом. Он полностью искупал вину собой. Перси тоже пришёлся ей по душе. Что бы про него ни говорили, Юна полюбила его за доброе сердце. Однажды она спросила у Эрика, как они с Перси могут быть принцем и принцессой, если их мать — ничто. Его величество задумался. «Моя дорогая дочь, я сам был ничем незадолго до вашего рождения. Я убил прошлого правителя и сам стал королём. Ни одна женщина не согласилась бы выйти за меня замуж. И я сам этого не хотел. Моё положение было шатким. Детей я планировал в далёком будущем, но ваша мать забеременела. Не без моей помощи, конечно. Я понял, что это шанс закрепиться на троне — родился наследник. Но, как видишь, всё пошло не по плану» Ответ её устроил. Отец удовлетворён жизнью, и, если бы не гражданская война, он чувствовал бы себя всемогущим божеством. Прошла неделя. Поиски следов повстанцев рядом с дворцом ни к чему не привели. Эрик подарил дочери карту Дупина, пахнущую типографией, с городами и дворцами. Юнона повесила её над кроватью и стала отмечать фломастерами места, где побывала. Заброшенные сараи, погреба, города и пещеры — всё обозначалось на карте. Быстро и тихо пролетел день рождения близнецов. Их только немного поздравили, пообещав устроить грандиозный праздник через несколько дней. Мешала подготовка к празднику демонов и ещё какие-то неисправности. Это разожгло в детях любопытство. Они посчитали, что, раз день рождения не отметили вовремя, отец загладит свою вину в будущем, устроив его ещё лучше. Близнецы не расстроились, скромно поев фруктовый пирог в семейном кругу. Они с нетерпением ждали основного праздника и множества подарков, пробуя жить в новом шестнадцатилетнем возрасте. Юнона увидела возлюбленного щенка из окна своих покоев. Вильмонт шёл по двору мимо болтающих стражников, направляясь, скорее всего, в сад. Принцесса выскочила из покоев. Удивительно, что не через окно. Сбежала вниз по лестнице, толкнула стражника и оказалась на крыльце. Как можно беззаботнее девочка побрела вслед за щенком, делая вид, что не заметила его. И Вилли её видел. Он вошёл в красивый сад. Персиковые деревья тихо шелестели листвой. В воздухе витал сладковатый аромат цветов, смешанный со свежестью росы. Принцесса вошла следом и, увидев его, правдоподобно вздрогнула. — Ты меня напугал. — Это ты меня пугаешь. Сердце быстро колотилось в её груди. Она уже пожалела, что вышла из дворца и решилась на этот шаг. Парень повернулся к ней и глубоко вдохнул. Она видела, что он решался на важный разговор. Она ждала и хотела, чтобы он признался в симпатии. Ведь сама девочка еле стояла на ногах от избытка чувств, пряча от него взгляд. — Юнона, — резко выговорил Вилли, решившись. Она вздрогнула на этот раз по-настоящему. — Я давно заметил, что ты питаешь ко мне симпатию… «Я в тебя влюблена, тупица!» — И, признаться, я очень удивлён твоим чувствам. Их заметил не только я. Это не самое лучшее для репутации принцессы — вращаться в сплетнях. Ты, как приличная девушка, не должна давать поводов для слухов, — говорил он, тщательно подбирая слова. В отличие от неё, он мог смотреть ей в глаза. — Твои чувства… признателен, что смог завоевать твоё сердце, но… не стоит. Ей показалось, что ноги ослабели. Ровно стоять стало сложно. Юнона подняла голову, в изумлении посмотрев на щенка. Сердце, кажется, остановилось и рухнуло в живот. По телу расплывался ужас и… разочарование в самой себе. Неужели он говорит эти слова? Он должен был сказать совсем другое! Это не похоже на придуманное ею долго и счастливо! Происходящее казалось сном. Она хотела проснуться или вернуться назад хоть на минуту. — У нас ничего не получится хотя бы из-за происхождения, — продолжал Вилли, воодушевившись. А Юнона всё смотрела в его тёмные глаза, иногда пропадающие под острыми кончиками чёлки, и чувствовала, что вот-вот заплачет. — Твой отец снимет мне голову с плеч, если я трону тебя хоть пальцем. И я слишком взрослый. Мне почти двадцать лет, Юнона. А тебе пятнадцать. Ей уже шестнадцать. Как он мог забыть это? — Тебе нужен мальчик твоего уровня и возраста. Ты ещё глупышка. В твоём возрасте все девочки бегают за парнями постарше. Но я не подойду для этого. Извини, что так резко. Я давно уже хотел с тобой поговорить, но не получалось остаться наедине. Ещё раз извинившись, Вилли прошёл мимо и вышел из сада, оставив после себя слабый запах одеколона и щемящую боль в груди принцессы. Юнона всё стояла. Она смотрела на то место, где секунду назад был Вилли, и не верила своим ушам. Он всё видел. Он всё знал. И отказал. Девичья первая и чистая влюблённость разбилась, словно хрусталь. Опустив голову, девочка быстро пошла к двери кухни, позади дворца. Пройти через передние двери было слишком тяжёлым испытанием. Там людно. Там Вилли. Девочка зашла в кухню. Она была бы просторной, если бы её не заставили мешками и крупногабаритной кухонной утварью. Повара стучали ножами и весело переговаривались между собой. Они привыкли, что кто-нибудь из королевских детей может объявиться здесь, тихо прося сухомятку: бутерброд или печенье, или что близнецы играют в прятки, или что сами прячутся от кого-нибудь из взрослых. Юнона прошла мимо. Можно сказать, что её не заметили. Она быстро поднялась на второй этаж и, никем незамеченная, скрылась в своих покоях. Уже в то время, которое кто-то называет глубокой ночью, а кто-то — ранним утром, ей снился сон. Будто бы Вилли зовёт её на прогулку и говорит, что не хочет с ней встречаться, потому что она тупица. Он смеялся над ней. И Юне было так обидно, что она плакала во сне. Но это было не только во сне. Сначала плакала, а потом зарыдала. И её плач был слышен на всём этаже. Проснулся сначала отец, потом Перси, а потом несколько слуг. Они одновременно подбежали к двери её покоев и распахнули её. Думали, что-то случилось. Но она плакала во сне. Юнона услышала их и проснулась. Вытирая слёзы, она быстро всё поняла. Стало стыдно. Видя заспанные лица слуг, удивлённый взгляд отца и испуганный — брата, она накрылась одеялом с головой, уйдя в свой мирок, маленькую мягкую крепость. — Юнона? — позвал Эрик. Всхлипнув, она крикнула не своим голосом: — Уходите! — и, услышав, как все нехотя ретируются из покоев, добавила: — Нет, пускай Перси останется. Брат остался. Погасив свет, он некоторое время смотрел на её очертания под пуховым одеялом и не решался подойти. Она глухо всхлипывала в своём мирке. — Что-то случилось, сестра? — Да, — она высунула голову, — иди ко мне. Они вместе залезли под одеяло и взялись за руки. Тогда они впервые ощутили, что являются частями одного целого. Они тихо разговаривали. Брат казался старше. Он улыбался, хотя Юнона этого не видела, и успокаивал её. Говорил, что обида пройдёт. Что она у него самая лучшая. — Не зря же я его тогда побил… — шептал Перси, а Юнона смеялась сквозь слёзы. — Не печалься. Он не твой принц. — Но мне так горько и больно! — Тебе больно потому, что ты сама ему поверила. Ты сама вообразила ваше долго и счастливо. Я видел это и немного ревновал. Ведь он совсем не твой человек. — Но как я узнаю, кто мой? Я думала, мы созданы друг для друга. — Ты это придумала. Ты поймёшь, кто твой человек. Сердце подскажет. Спи, сестрёнка. Наутро отец с тихим стуком вошёл в покои дочери и не смог сдержать улыбки. Юнона тихо сопела, положив голову Перси на грудь. А мальчик обнимал её во сне, готовый защитить её от всего на свете. Им было семнадцать. И Вива был её первым мужчиной. Но ни тогда, ни сейчас она не могла его так назвать. В семнадцать лет он сделал свой любимый пучок, которым гордился, словно медалью за храбрость. Они с Регаттой сидели на его съёмной квартире. Вива доказывал подруге, что предназначение девушки — быть женственной и восхищать мужчин. Он приводил в пример лучших женщин: римская Венера, богиня красоты и любви, Афродита, Елена Прекрасная… но Регатта только смеялась. И даже теперь в свои тридцать четыре она пленяет мужчин, возбуждает, оставляя после себя приторное послевкусие. Но она такая же, какой была в свои семнадцать. Грубая и сильная женщина. Уже тогда. — Разве я не нравлюсь тебе такой? Вива замер. Он не заметил, как начал ходить. Реджи лежала на кровати в армейских штанах и мужской футболке. — Нравишься. Регатта его восхищала всем своим существом. Своей силой, мужеством и тем, как она могла себя подать: обидев другого. Грубая и чёрствая, как закоченелый труп — она будоражила воображение Вива и была его героиней. Каким-то высшим, особенным существом. Она была не такой, как другие девушки. Реджи поднялась и подошла к Вива. Будущий модельер следил за ней и предчувствовал что-то неладное. Она улыбалась своей жестокой улыбкой, которая не дарила ни нежности, ни радости. Она — лисица. Он — жертва. Девушка расстегнула пуговицы на его модной рубашке одну за другой. Вива ничего не смог сказать. На него напало оцепенение. Реджи не просто нравилась. Она была другом. Она была божеством. Реджи провела кончиками пальцев по его груди и животу. В свои семнадцать он был стройным, с очень светлой кожей. В то время он ещё не подводил глаза и не красил ногти. Но и тогда Вива для неё не походил на мужчину. — Зачем ты это делаешь? Спрашивая, Вива смотрел ей в глаза. Она отвечала на его взгляд своим: бесстрашным и бесстыжим. Её руки расстегнули ширинку на его брюках и коснулись члена через ткань белья. Вива чувствовал, как возбуждается. Но он её не хотел. Что-то ужасное было в посягательстве на её существо. Он не мог лишить себя кумира. Вива знал её такой и не хотел узнавать ближе. Чувствовал, что Реджи перестанет быть особенной. — Ты же хочешь, Вива, — сказала она, возвращаясь на кровать, чересчур женственно для самой себя виляя бёдрами. Его тело говорило: «Да…» Разум в ужасе кричал: «Нет!» «Ты лишишь себя вдохновения, не стоит этого делать», — говорил Вива сам себе, но шёл к кровати. Вива навис над Реджи. Такой стройный, но с сильными руками, которыми он уже тогда пробовал создавать одежду. Девушка улыбалась. И будто чудовищная маска была на её лице. И она сама была чудовищем. Она его поцеловала. Насмешливо и страстно. Это был его второй поцелуй. Помогла себя раздеть. Она лежала перед ним обнажённая: закалённая тренировками, с восхитительной маленькой грудью, с плоским животом и округлыми бёдрами. Вива был над ней с расстёгнутыми брюками. Он смотрел ей в глаза. Он всё ещё её не хотел. Боролся сам с собой. Он даже не знал, сможет ли кончить. По телу пробегал озноб. Его трясло. Но Реджи была горячей. В ней на пару мгновений проснулась нежность. Девушка ласково провела пальчиками по его шее, плечу, груди и дошла до члена. Почувствовав на нём её тёплые руки, Вива забыл обо всём, что его тревожило. В животе томно тянуло. Он прикрыл глаза и судорожно выдохнул, обжигая горячим дыханием её губы. Он сдался. И Реджи была как никогда возбуждающей. Ему пришлось толкнуться ей в бедро, ожидая, пока волна возбуждения немного спадёт. Если бы он вошёл, то сделал бы это грубо и кончил сразу же. Вива готов был отдать всё на свете, чтобы взять её всю и сразу, чтобы кончить в неё прямо сейчас. Но он был её первым и знал это. Она тоже была его первой женщиной. И уже тогда он мог назвать её так. Он лишил её девственности медленно и почти аккуратно. Реджи вскрикнула, притянув Вива к себе за шею. Как будто прячась за ним, ища защиту от боли в этом странном мужчине. Она впервые заплакала при нём, хотя он плакал при ней часто. И на мгновение она оставила маску сильной женщины, став маленькой плачущей Реджи. Она тихо плакала, но не отталкивала Вива. Слышала его сбивчивое дыхание, чувствовала жар его тела. Это заводило, несмотря на боль и стеснение. Вива быстро двигался в ней. Желал обладать ею полностью. Узко и жарко. Он слышал, как она плачет, но не мог и не хотел останавливаться. Прежние мысли превратились в труху. Он не мог думать. Под ним была Регатта. И она была самой желанной. Она была его. Он кончил почти сразу. Зажмурившись, прогнулся в спине. Ни с чем не сравнимая волна удовольствия ударила по телу. Обессиленный, он кое-как свалился рядом. Потом Реджи села. Слёз уже не было, но она всё ещё всхлипывала. Комнату заволакивал вечерний сумрак. Стало прохладно. Вива лежал рядом. Она не знала, спит ли он или просто находится без чувств. Но она добилась того, чего так хотела. Она поняла, как возбуждает мужчин. Она может вертеть ими, как захочет. И она завладела Вива, его чувственной ранимой душонкой. Привычная маска вновь оказалась на лице, а на губах… усмешка. Вива разлепил глаза и посмотрел на подругу. Реджи одевалась, тоже бросая на него короткие взгляды. Он знал, что совершил ошибку. Внутри появилась неприятная опустошённость. Хоть что-то дьявольское играло в её глазах, она всё равно теперь была обыкновенной. Поэтический возвышенный образ умер вместе с её невинностью. И тогда Вива понял, что теперь Реджи не будет его восхищать, не будет тревожить его сердце. Он просто будет хотеть её, как голодный хочет мясо. Регатта вошла без стука в его халупу. Вива сидел за столом, согнувшись над копной изрисованных бумаг. Он создавал эскизы один за другим, но никак не мог придумать чего-то стоящего. По-настоящему восхитительного. И командир с неприязнью поняла, что друг подбирает наряд для Юноны. — Всё-таки принцесска завладела твоим сердцем. Она горько усмехнулась. Почти злобно. Вива не обратил на неё внимания, продолжая рисовать. Несколько прядей выбились из пучка и теперь качались, стоило модельеру чуть наклониться или откинуться на стуле. — Ты ревнуешь? — спросил он невзначай, откладывая очередной испорченный лист. Реджи ни за что не призналась бы самой себе, что ревнует. Совсем немного. Мысль, что сердце её Вива занято девчонкой, раздражала. И командиру хотелось вытеснить её оттуда. Женщина подошла сзади и сжала руками его плечи. Вива покрылся мурашками от её жёсткого, собственнического прикосновения. Как будто она пыталась присвоить себе всё его существо только одним жестом. — Реджи, мне больно! — он встал. Ей пришлось убрать руки. — Что ты хотела? — Хотела проведать старого друга, — женщина ухмыльнулась в ответ на его недовольную гримасу и провела пальчиками по его груди. — Снимай кофту. Вива был в новой любимой кофте — тёмно-зелёной и тёплой, как пуховое одеяло. И снимать её он не хотел. Реджи он не хотел тоже. Расстаться с одеждой — расстаться с защитой. — Ты ждёшь «пожалуйста»? — ирония в её голосе раздражала и без того вспыльчивого модельера. А сейчас, когда Реджи вторглась в его царство моды и творчества, она его просто бесила. — У меня нет настроения на твои игры, — буркнул он, отступая. Но сзади был стол. — Что за бабские отговорки? Впрочем, ничего удивительного. Восемнадцать лет прошло с её очаровательных семнадцати. Она стала жёстче и грубее, но всё также сводила мужчин с ума. Она могла бы покорить этот маленький мир, окружённый горами, похожими на зубы: достаточно большими, чтобы поглотить небо. Могла бы, но ей это не нужно. И она могла бы пленять модельера до сих пор, спустя восемнадцать лет, но для него она утратила свой шарм. С того самого вечера их первой близости Реджи перестала быть особенной. Даже теперь, когда командир числилась любовницей короля, они иногда проводили вечера вместе. Вива занимался с ней любовью, а она с ним — сексом. В первое вкладываешь чувства, наслаждаешься не только телом, но и душой. А второе — просто секс. Безразличное насилие тела. В этой хижине, в её резиденции. Где угодно. Когда угодно. Ей. Реджи схватила его за ремень на брюках. Вива склонил голову набок, ухмыляясь. — Я могу понять многое, но не это. Ты называешь меня бабой, но всё равно лезешь мне в штаны? Она влепила ему громкую пощёчину. Мужчина прикрыл глаза. Щёку жгло, а в ушах с писком пульсировала кровь. По крайней мере, это сделал не Готам, её сердобольный папочка. Он всегда был против их дружбы. О, Регатта была зла. Она хотела вновь подчинить себе Вива, как делала это всегда. Но чёртова принцесска так сильно засела в его сознании, что у него появилось собственное мнение. После долгого молчания Вива сказал: — Доброй ночи, Реджи, — но был вечер. Она не верила собственным глазам и ушам. Вива отрастил смелость в свои тридцать четыре. Он отказал ей. Он отказал ей из-за принцесски. Реджи молча вышла: раздосадованная и растерянная. Ноль - один, в пользу чудовища. Если раньше по ней сходил с ума Вива, то теперь его место занял Эрик. Он стал её новой игрушкой. Его величество до безумия влюбился в командира, и теперь командир повелевала им. Все знали, что они любовники. Эрик знал, что иногда, когда у Регатты особый романтический настрой, их «просто секс» превращается для неё в лёгкую влюблённость. Но король готов был целовать каждую клеточку её тела, пьянел от её запаха. Он хотел взять её каждый раз, когда видел. Они были одни в тронном зале. Реджи сидела на троне, а Эрик — у её ног, на полу. Мужчина прикрыл глаза, наслаждаясь её прикосновениями. Женщина водила пальцами по копне золотистых волос, сжимала их до боли, царапала шею… но Эрик всё терпел. И всякая боль, причинённая ею, была для него прекрасной. — Ты не в настроении, моя дорогая? — Оставь свои нежности, Шерлок. Не люблю, когда ты становишься тряпкой. — Рядом с тобой я готов быть кем угодно, — он взял её руку и нежно поцеловал. В его сорок лет, в возрасте, когда чувства начинают тихо гаснуть вместе с жизненным тонусом, в животе порхали бабочки. О, Эрик не мог усидеть на месте, когда видел её, свою Регатту. Он ощущал сладкий прилив счастья, когда тело дрожало в волнении. Он был как мальчишка. Но она — женщиной. Регатта пользовалась любовью своего ручного короля, как могла. Она крутила им, как умела. И Эрику несказанно повезло, что эта женщина верна своей стране. Иначе, она могла бы давно перерезать ему горло или склонить мнение в другую сторону. — Не печалься, моя дорогая. — Замолчи. Эрик послушно притих. Он прикрыл глаза, наслаждаясь её прикосновениями. Женщина гладила его по волосам почти нежно. И прикосновения были как будто не для него. Вдруг она потянула его за волосы назад. Эрик зажмурился, запрокидывая голову. — Какое ты чудовище. — Чудовище — твоя дочь. И мне до неё далеко. Кто-то тихо поскрёбся в дверь. Для Вива это было так непривычно, что он подпрыгнул на стуле. Он живёт в самой заднице, специально забравшись так глубоко. Вечер — время творческих мыслей и уединения. К тому же, редкие гости — Реджи — никогда не стучатся, кроме… — Заходи, Юнона. Девочка вышла из полумрака холодного вечера в мягкий свет одинокой настольной лампы. Она была очаровательной в меховой накидке, которую ей сшил Вива. Стол был завален бумагой. Листов было так много, что понадобилось бы несколько минут, чтобы их пересчитать. В углу стояли манекены всё в тех же обрезках. Они звали Вива, жаждали стать прекрасными в его одежде, но он не шёл. Он не притрагивался к выкройкам уже долгое время. Ведь стоило ему взяться за материалы, чтобы сотворить для своего предмета восхищения — принцессы — что-нибудь прекрасное, как мысли полностью нагружались ей, этой девочкой. Но теперь, печальная и одинокая, она походила на молодую прекрасную девушку. — Ты пришла одна? — Вива поднялся, помогая ей снять с плеч накидку. — Да. Мне хотелось побыть наедине с собой. — С ума сошла, амазонка? — изумился он, повысив голос. Но, заметив, что она сама не своя, осёкся. — Что-то случилось? Глупый вопрос. Ты пришла на ночь глядя совершенно одна. Во дворец забрался медведь и всех растерзал? — Нет. Впрочем, не знаю. — Рассказывай. Мужчина сел на кровать — старую, с недовольно скрипящими пружинами. Но она была застелена покрывалом, которое они вышили вместе с Юноной, и казалась самым восхитительным ложем на свете. Девочка села рядом и, опустив голову, тихо-тихо, почти шёпотом рассказала про Вилли. Она выплакала много слёз на груди брата, и теперь ей хотелось поплакать ещё и с Вива. Страшась осуждений и насмешек с его стороны, Юна переступала через себя, выдавливая новые и новые признания. Но на её удивление, Вива отреагировал серьёзно. Он смотрел в пол, поставив локти на колени, и горько усмехался: — Так тебе тоже разбили сердечко, малыш? Это было так мило и трогательно, что Юнона, дакнув, зарыдала. Первая любовь прекрасна разбитым сердцем. Когда можно страдать рядом с близким человеком и знать, что он не уйдёт, пока не выскажешь всё. Вива притянул её к себе, и они легли рядом. Юнона, защищённая с одной стороны стеной, а с другой — им, плакала. Мужчина гладил её по золотистым вьющимся волосам, целовал их и что-то говорил. Что — не знал. Его маленькое божество было рядом, его чудовище, от которого его мысли крутились смерчем — таким же диким, как и она сама. Поплакав, она успокоилась. Внутри были умиротворение и сладкая опустошённость. Она выплакала всё горе, какое только было в ней: обиду на Вилли, страхи из прошлой жизни, ужас перед матерью. Вся мерзость вышла вместе со слезами. И теперь Юнона была в приподнятом настроении. Затихнув, она стала блуждать взглядом по Вива. Раньше она не замечала, что он мужчина. Нет, сомнений в его половой принадлежности не было, но… модельер никогда не был настолько «мужским», как сейчас. У него были сильные руки, покрытые тонкими тёмными волосками. Набухшие вены выделялись под кожей. Длинные тонкие пальцы были шершавыми и грубыми от постоянной работы. Она почувствовала их, взяв Вива за руку. Он улыбался, перебирая её маленькие пальчики в своей руке. И Юнона никогда не замечала, что они, его руки, мужские. Она лежала щекой на его груди. Чувствовала его жилистое тело — стройное, но обросшее мышцами за годы жизни вдали от цивилизации. И ей стало любопытно: есть ли у модельера пресс? Его ноги были согнуты в коленях, и девочка видела, что они тоже крепкие, как и руки. Юна приподнялась на локтях, чтобы рассмотреть Вива целиком. Она как будто знакомилась с ним по новой, сантиметр за сантиметром открывая его тело. Она зачем-то потрогала его кадык, который двигался, когда модельер сглатывал. Блуждая взглядом, девочка очутилась на его лице. И почему-то Вива усмехался, тоже разглядывая её в мелочах. Его карие глаза удлиняли замечательные стрелки. Пожалуй, лучшие из всех, которые она видела. Высокие скулы красиво очерчивали длинное лицо, которое заканчивалось острым подбородком. — Успокоилась, амазонка? — они встретились взглядами. Мужчина погладил её по щеке и, притянув к себе, поцеловал в лоб. Это было почти по-отечески. Но следующий поцелуй был совсем не таким. Они потянулись друг к другу одновременно, как будто какая-то сила, в миллиарды раз сильнее страсти, подтолкнула их. Вива положил руку ей на талию. Свою сильную мужскую руку. Девочка была сверху, опираясь на его грудь. Они на мгновение отстранились. Вива посмотрел ей в глаза, но в них читалось только желание. Действуя дальше, он ни на секунду не спохватился: вдруг Юнона перестанет быть особенной для него. Он чувствовал всем своим существом, что такого не случится. Он накрыл рот девочки страстным поцелуем, впиваясь в её губы, словно она была его глотком воды в пустыне. Словно от поцелуя зависела чья-то жизнь. Они поменялись ролями. Теперь он был сверху, он вёл. И ей нравилось играть в эту игру. Более того, этот странный мужчина заводил её. Она думала о происходящем, смеясь внутри себя. Всё казалось таким прекрасным и возбуждающим, что последствий просто не могло быть. Вива жадно покрывал её шею и ключицы поцелуями, целуя практически каждый участок её кожи. И в каждое прикосновение своих губ к ней он вкладывал всё своё восхищение и страсть. Юнона закрыла глаза, запрокинув голову. Его поцелуи сводили с ума, заставляя что-то дрожать в животе. Бабочки-гусеницы… они все хотели Вива. Все вместе. Закрывая глаза, она чувствовала рядом мужчину. Он не был тем модельером. Он был совсем другим — мужественным и сильным. И она сама не была той дикаркой. Она тоже была другой. Они возбуждали друг друга. Она обхватила ногами его торс, желая быть ближе. Чувствовала его нарастающее желание и сама изнемогала под его прикосновениями. Вива расстегнул под ней белый бюстгальтер и снял его вместе с рубашкой. Юнона почему-то не смогла заставить себя смутиться. Он припал к её груди, сжимая руками и покрывая нежную кожу поцелуями. Юна, в свою очередь, тоже решила стянуть с него кофту. Вива привстал, снимая её. Его рельеф в тусклом свете был прекрасен. Девочка коснулась его груди, ведя пальцами от соска до пресса — чётко вырисовывающегося на теле. Она впервые трогала пресс, и теперь одна из её мечт в жизни осуществилась. Кто этот мужчина рядом? Где то маленькое чудовище? Он впился в её губы. Его так забавляло, что девушка трётся о него, прижимается к его телу, прося большего, что он хотел смеяться. И чтобы не делать этого, целовал её. С самого знакомства Вива был очарован ею, а она даже не смотрела в его сторону. И теперь она хотела его, как глоток воздуха в толще воды. Он хотел взять девочку и долго-долго двигаться в ней, мучая и себя, и её. Слиться воедино, обжигать дыханием её шею и слышать её стоны. Скоро они стали обнажёнными. Вива вошёл в неё медленно и аккуратно. Он почти забыл, как это трудно. Юнона вскрикнула, пытаясь его оттолкнуть. Он был её первым мужчиной, как когда-то он был первым мальчишкой для Регатты. Проникая глубже, он держался, чтобы не сделать резкое движение. — Тише, амазонка, тише… — твердил он, как мантру. Юнона слышала его шёпот и пыталась расслабиться. И каждая новая волна боли смешивалась с приступом возбуждения. Ей нравилось, как он вжал её в их покрывало своим сильным телом, как не давал ей пошевелиться. Мужчина сцепил её руки над головой, и она стала совсем беззащитной. Юна немного сопротивлялась, совсем чуть-чуть. Это возбуждало и щекотало нервы. И, если бы не тупая ноющая боль, она позволила бы себе тихий стон. Но девочка только скулила, пытаясь оттолкнуть Вива. Ощущение, что они слились воедино, вызывало шквал эмоций. Больно и неописуемо возбуждающе, дико и до безумия нежно. Постепенно наращивая темп, Вива целовал её шею. И теперь каждый поцелуй был извинением за боль, которую он ей причинял. Зажмурившись, девочка обняла его за шею. Она доверяла ему полностью. Её беззвучный плач иногда смешивался с тихими стонами. Ей было жутко больно. Его маленькая принцесса. Он обладал ей полностью. Она отдавалась ему без остатка и была для него самой желанной. Он кончил ей на живот. Девочка покрылась мурашками, перестав чувствовать его рядом. Вива отстранился, с трудом вытаскивая из-под них одеяло. Она тревожно сжалась в маленький жалкий комочек. Мужчина тут же лёг рядом, вытирая краем одеяла её живот и внутреннюю сторону бёдер. — У меня кровь, Вива… — она задрожала. Жар покидал тело. И теперь ей стало жутко. Что после их восхитительной близости — не процесса любви, а те мгновения, когда они были так желанны — всё резко оборвётся. — Тише, амазонка. Всё хорошо. Сбросив одеяло, они укутались в своё покрывало, с вышитыми горами, орлами и лесами Дупина. Вива прижал девочку к себе, целуя её маленькие нежные ручки и шелковистые волосы. И теперь, испуганная, она всё ещё оставалась для него особенным крошечным божеством. Его девочкой. И она до сих пор его восхищала. Прижавшись к его груди и почувствовав тепло, Юнона успокоилась. Зазвонил телефон. Вива мельком глянул в окно — там было темно. Жутко поздний вечер. Мигом поднявшись, он, прикрывшись краем покрывала, дотянулся до стола и взял мобильный. Звонил Эрик. Вива лёг обратно и ответил на звонок. — Ты не знаешь, где моя дочь? — голос его величества не предвещал ничего хорошего. Юнона, тоже слушая, покрылась мурашками. — Я звонил ей миллион раз! Скажи, где она, и я её убью. Она оставила мобильный во дворце, поставив его на зарядку ещё в тот день, когда ей его подарили. И он заряжался до сих пор, скучающий по забывчивой хозяйке. — Не ругайся, Эрик, она у меня. Прежде, чем ты начнёшь орать, послушай. Она пришла ко мне очень грустная, плакала. Ранимое девичье сердце. Мы поболтали, и она уснула. Не хочу её будить. Она может остаться у меня. Я всё равно собирался посвятить ночь работе. Эрик смягчился, помня, как плакала Юнона, но он недоумевал, почему. — Хорошо. Я пришлю стражей к твоему дому. — Пусть возьмут палатки. Я не буду пускать твоих олухов в мастерскую. Он отключился и бросил мобильный в ноги. — Ты можешь остаться тут, если хочешь, — Вива поцеловал её в щёку и улыбнулся. — Хочу, — девочка нашла под покрывалом его ладонь и взялась за неё. — Я не знаю, как мы будем жить дальше. Если честно, мне страшно. — Я никому не скажу! — горячо заверила она, не желая лишаться своего персонального счастья. — Мне с тобой хорошо. — Мне с тобой тоже. Но надо одеться. Стражники будут спать снаружи. Мы выключим свет и сможем лежать в обнимку, держась за руки. Он влюбился в неё ещё тогда, когда они впервые поцеловались. И она осталась его божеством теперь, после близости. Юнона же влюбилась чуть позже, когда они лежали, держась за руки. И ей было так хорошо! И казалось, что разбитое сердечко заживает. Как будто его излечила страсть, дав им, Юноне и Вива, насладиться друг другом, чтобы потом остались только нежные чистые чувства. Он был таким взрослым. И это было прекрасно.