Королевская двойня

— Пожалуйста, помогите… — Я здесь… — Почему вы не поможете мне? О ней много шептались. Больные, медсёстры, медбратья, врачи. Когда-то Юнона улавливала эти шепотки дома, в своей маленькой стране, когда граждане обсуждали её появление. Ей нравилось быть в центре внимания. Маленькой звёздочкой в короне его величества. Тут же шёпот был громче. И он был до ужаса безразличным. Они смаковали её историю, подслушанную где-то или собранную обрывками фраз, когда леди Евгения говорила по телефону. Собирая по кусочкам, добавляя новые детали, додумывая масштабы от себя, персонал тихо злорадствовал. Это жизнь. Сказка, начавшаяся так замечательно, не может кончиться хорошо. В целом, история соответствовала действительности и походила на сюжет из дешёвой беллетристики. Честная женщина родила дочь от скота, а он спустя пятнадцать лет украл её и увёз в своё захудалое государство. Мать умна. Статья в интернете рассказала о гражданской войне в Дупине, пускай на английском языке, но доходчиво. Женщина собрала все свои деньги и связи, нажитые честным трудом за долгие годы, и нашла в Индии человека — сподвижника повстанцев. Она предложила небольшую сумму, умоляя вернуть ей дочь. Его величество будет выведен из строя, лишившись ребёнка, а у повстанцев появится возможность шантажировать его несуществующей принцессой. Переговоры с повстанцами были долгими и трудными. В Индию прилетел молодой мужчина — привлекательный и интеллигентный. Леди Евгения хорошо запомнила его лицо. В нём было что-то аристократическое, как будто отголосок голубых кровей и тёмно-русые кудри. Выслушав просьбу, задумался. Он сам желал избавиться от Юноны, но убивать её не хотел. Девочка — невинный ребёнок, ещё неиспорченный отцом. Мужчина согласился. К тому же, на границе Дупина у него была лазейка, и он мог бы вывезти машину с девчонкой. Более того, его жизнь защищал тот факт, что женщина — её мать. «Вы вправе красть своего ребёнка, когда пожелаете», — заключил он, и они ударили по рукам. Когда открывали двери древнего минивэна, леди Евгения почувствовала себя, словно Анубис судил нового умершего перед весами, взвешивая сердце. Но представшая картина охладила её пыл. Юнона тряслась в ознобе, связанная на полу машины. Позже мать увидела, что у её дочери… кровь. Она хотела верить, мысленно доказывая сама себе, что это просто месячные. Но потом теория рухнула. Когда они сели в машину, Юнона согнулась и зарыдала. Она провела несколько часов на холодном полу машины в позе эмбриона, чувствовала зудящим предплечьем все ухабы на дорогах. Они подъехали к больнице. Леди Евгения позвала кого-то по-английски — они были ещё в Индии, — потому что дочь была не в состоянии идти. Она, ничего не соображая, ревела. У гинеколога мать осознала, что её дочь изнасиловали, но отреагировала на это тихо. Она поняла сама, Юна ничего не сказала. Да и что могла сделать мать? Кёниг закрылся в своей крепости, и даже Фемида не сможет его наказать. Девочке дали обезболивающее, сказали, что это реакция организма — боли связаны с лишением девственности, и отпустили. Они полетели в Россию. Юнона молчала. Голову немного затуманило. От пережитого подскочило артериальное давление. И ей хотелось умереть. Она ещё не поняла, что сказка кончилась. Но осознание медленно приходило. Она почти не выходила из палаты. Сначала их было двое: она и другая девочка. Та перерезала вены в мимолётном страдании. Её продержали здесь некоторое время, но теперь отпустили. Мать Юноны много заплатила — последнее — чтобы дочь определили сюда. Не хотела, чтобы на её ребёнка косо смотрели. Ей приносили хорошую еду, но она ничего не ела. Боли в животе стихли в первый день. Юнона ещё раз побывала у врача. Пожелав ей здоровья, он сказал, чтобы она не впутывалась в неприятности. Но они стали частью её жизни. У неё было сломано правое запястье. За него схватил повстанец, когда тащил её к машине. Девочка ходила с загипсованной рукой и ничего не говорила. Леди Евгения часто приходила к ней, чтобы убедиться, что Юнона всё ещё здесь. Но ни в коем случае не навестить. Дочь месяц провела под влиянием отца. И если раньше она походила на него только внешностью, то сейчас могли выступить неприятные внутренние характеристики. Дурь нужно вычленить из головы как можно быстрее. За неимением дел, девочка много размышляла. Она посчитала, что она — способ мести собственному отцу. Наверное мать подумала, что он успел привязаться к ней за этот месяц, и теперь её отобрали. Леди Евгения же была уверена, что её дочь украли: глупая девочка поверила в момент радостной встречи, что папаша желает ей добра, и убежала вместе с ним. А потом она страдала. Женщина не знала, жив ли её сын — она старалась никогда не задаваться этим вопросом. Даже в самые тёмные ночи, когда она поэтапно разбирала прожитую жизнь, мальчик не трогал её сердце. Она никогда не жалела о том, что не забрала их обоих. Родив двоих детей, она сразу для себя решила, что увезёт девочку с собой. Она не должна расти в ужасной стране с жестоким тираном-правителем, чтобы потом, не дай бог, не изнасиловали и её. Мальчик… Король может сделать с ним что угодно. Хоть короновать, хоть скормить собакам. Это мужская сущность — делать так, чтобы девочки страдали, насиловать их, бить, унижать. И леди Евгения не хотела растить маленького тирана. Сначала Юнона плакала. И плач был болезненный, как рвота. Она знала, что мать не хочет, чтобы тот, кто загубил жизнь ей, сделал счастливой её дочь. Она стала орудием мести. Вредность и жестокость не позволят матери уступить. Она не отдаст ребёнка, который может осчастливить Эрика. Она не отдаст ничего. Внутри девочки как будто оборвалась жизнь. В конце концов она перестала плакать. Больше не могла. Было плохо. Юнона поняла, что она снова тут, в старой жизни, где ей нет места. Она старалась быть незаметной, и её никто не замечал. Отец не мог её спасти. Не знал, где она. И если слабые угольки надежды теплились в её сердце первые пару дней, то теперь, спустя неделю, она была опустошена. Как будто её не спасали, а высасывали из неё жизнь. Остались только воспоминания. Это было так странно — совершенно не понимать, что ей говорят. Попав в Дупин, она познала языковой барьер со всех сторон. Отец и брат говорили с ней на английском. Юнона любила этот язык и много занималась им раньше. Совсем скоро она бегло заговорила и стала понимать почти всё. Потом появился тибетский язык. Слуги говорили только на нём. Басу же, потешаясь, растягивал и без того долгие уроки. Несколько дней у Юноны раскалывалась голова. Как говорила мать, она слишком тупая, чтобы принять в себя столько информации. Теперь, впервые услышав русскую речь, она несколько минут не могла её понять. Мозг не хотел этого. Умри от непонимания, но не будь здесь. Она часто вспоминала отца по ночам, когда никто её не трогал. Она жалела, что ни разу так и не назвала его папой. Она вспоминала его короткие, как бы случайные взгляды. И иногда ей казалось, что они преисполнены гордости. Эрик Кёниг был чужд сантиментам, но девчонка отдала бы всё на свете, чтобы обнять его в последний раз. Эрик уважал в ней личность. И это было так странно и непривычно, что она сначала боялась. Отец был чужим, непонятным ей человеком. А потом она его полюбила. И каким бы тираном он ни был, он продолжал быть её папочкой. И она благодарила его за этот месяц, которые подарил ей отец. Он показал ей рай и родительскую любовь, подарил веру в себя. Теперь же мать всё отобрала. Она отобрала её рай. Перси… Иногда Юноне казалось, что они понимают друг друга без слов. Стоило ей захотеть увидеться с ним, как брат приходил. Они поссорились лишь однажды, но это было пустяком. Рядом с ним она чувствовала себя в безопасности. Как будто он был старшим братом. То, что они близнецы, так прочно засело в сознании, что находиться без Перси было преступлением. Теперь королевской двойни нет. Он умер, а она — здесь. Юнона не чувствовала, что брат умер. В её сердце не было скорби. Быть может, мозг уверил в этом сам себя, чтобы апатия и грусть не стали ещё сильнее. Куда сильнее? Думая о брате, девочка чувствовала, что он находится рядом. Наверное в её сердце. Мысля о доме, Юнона вспоминала их разговоры и прогулки. Между ними была крепкая дружба. Она связывала их сильнее, чем кровные узы. И Перси был для девочки таким же живым, как и раньше. Но она сама слышала выстрел. Она видела, как замертво свалился её брат. Она часто думала о Вива. О своём возлюбленном динозавре. И если ей и суждено было умереть здесь, то хотя бы влюблённой. Она была третьей в её жизни, но самой сильной. И если за Вилли она хотела бегать и визжать, когда он рядом, то с Вива она просто хотела быть рядом. Держать его за руку. Смотреть, как он работает, склонившись над столом. Она хотела, чтобы он её тоже любил. Быть может, благодаря их близости мать её не прибила. Она думала и о других. И каждое воспоминание было пыткой. Дядя Том — любящий и справедливый; Басу — всезнающий, словно дух; Регатта — папина любовница; Мишель; Готам; его сыновья; Вилли; слуги; стража… Но уже на третий день она поняла, что отец за ней не придёт. Прошёл лишь месяц — он не мог полюбить чужого человека. Зачем её спасать? Из-за неё погиб сын, наследник трона и страны. Она — пятьдесят три килограмма никчёмности. Перси убили, когда он пытался спасти её. Она сама разрушила сказку, когда согласилась убежать с праздника. Сама.

***

— Ты… ты же вернёшь её, да? Вива никак не мог осознать, что это его голос. Он самостоятельно вырывался из глотки, превращался в слова. Ещё чуть-чуть, и модельер сказал бы, насколько они близки. Он сказал бы что угодно, лишь бы Эрик отреагировал. Тот сидел на троне, хмуря брови. И модельеру казалось, что король не видит ничего. Он слеп на всё, как и говорят повстанцы. Вива опустился перед королём на колени. Он не мог стоять. У него просто не было сил. — Верни её. — Встань с колен, Вива. Эрик отвернулся. Он не хотел видеть, как модельер превращается в панду. Подводка на глазах расплывалась. Он плакал. А король совсем не хотел этого видеть. — Я буду стоять тут, пока ты не приведёшь её обратно. Ты представить не можешь, как она мне дорога. Эрик злобно рассмеялся. — Она моя дочь! Поверь, могу представить, — они помолчали. — Я не могу её спасти. Я даже не знаю, где она! Я скучаю безумно. Но я не Господь, Вива. Увы. — Да, ты сволочь. — Что? Эрик медленно встал. Вива не дрогнул. Чёрные слезинки скатывались по щекам на пол. — Ты сволочь. Она особенная, а ты этого так и не понял. Она могла достичь всего, а ты потерял её. Ты потерял нашего маленького героя. Модельер поднялся. Его колени подгибались. — Куда ты? — крикнул король, когда Вива развернулся и побрёл прочь. — Не поворачивайся ко мне спиной! Ты не можешь… — Это ты ничего не можешь, а я могу. Я увольняюсь. Я не хочу умирать вместе с этой страной. Один. Эрик махнул рукой. Стражники схватили Вива под руки. — Отвезите его на Мёртвую высоту. Только не на чай к Регатте, а в камеру.

***

К Юноне приставили новую медсестру. Точнее, она не знала, насколько она новая. В этот день девочка впервые посмотрела на её лицо. Был восьмой день — такой же отвратительный, как и все остальные. Она до безумия хотела домой. У неё как будто началась ломка по Дупину. Стоило закрыть глаза, как в голове возникали горы — гигантские, белые, безмолвные. Перед ними — красный летний дворец. И на глаза наворачивались слёзы. Сердце больно сжималось в груди. И девочка желала, чтобы оно остановилось. — Какая ты забитая, солнышко, — медсестра ласково улыбнулась. Она была молодой и пока ещё добродушной. Юнона не чувствовала, как девушка гладит её по волосам. — Может, поешь что-нибудь? Или выпьешь? Сегодня апельсиновый сок. Юнона смотрела на стену. И даже перед открытыми глазами стояла картина Дупина. Как будто над её головой был проектор. Девочка могла поклясться, что видит, как идёт снег. Слышала морозный запах. И ей показалось, что в лицо дует холодный ветер. Она чувствовала его. Обжигающий, холодный, пробирающий до костей. Ветер бил в лицо, выл, мёл снег на вершинах. И она сама превратилась в ветер. Ещё чуть-чуть, и он бы снёс девочку с кровати. Юнона уже чувствовала, как падает назад. Медсестра вернула её в реальность, подхватывая. — Ты уже сидеть не можешь, сил нет! — говорила она в волнении. — Быстро ешь, если не хочешь умереть тут в палате! Юнона хотела. Она уже осунулась. Под глазами появились тёмные круги. Юна взглянула на медсестру. Она была симпатичной девушкой, её красила улыбка. — Поговори со мной, солнышко. — Не хочу, — прошептала девочка. — Я хочу домой. — Откуда ты? — медсестра стала размешивать остывшую кашу в тарелке. — Давай, покормлю тебя. — Ты не поверишь, — она съела первую ложку. И еда была странной, непривычной. Оказавшись в Дупине, Юнона страдала несколько дней — её рвало от непривычной пищи. — Я из маленького королевства Дупин. Мать выкрала меня у отца. Ты представить себе не можешь, как я тоскую.

***

Ступени были из камня. И они обжигали холодом. Даже через меховые сапоги Эрик чувствовал его, когда поднимался. Слышно, как снаружи, за стенами без окон и бойниц, воет ветер. Здесь, в горах, он почти не стихает. Сюда можно добраться только на вертолёте. Свет Дупина расстегнул шубу с коротко стриженой шерстью. Она обледенела. Он замер в дверях маленькой комнатки, где Регатта обычно проводила свой досуг. Эта комната была единственным тёплым местом во всей тюрьме. Но даже сюда, в самый укромный и тёмный угол, в эту крысиную нору, долетают вой и крики пленников. Языки пламени в камине лизали дрова. Регатта сидела на софе и поедала короля взглядом Василиска. Она могла принимать два обличия. Первое — Реджи. Она не была красивой, как красивы принцессы в сказочках. Но натура её была до такой степени обаятельной, что она властно приковывала к себе мужчин, превращая их в рабов и скотов. Второе обличие — Регатта. Чудовище, которое будет убивать всех и каждого, кто перешёл ей дорогу. Она сидела, а головой на её коленях лежал Вива. Женщина успокаивающе гладила его по волосам, а он страдал. — Так и знал, что ты не посадишь его в клетку. — Я не делаю друзьям больно. Если они не в пыточной, конечно. — Вы же ссорились? — Все проблемы кажутся ничтожными, когда твой друг умирает от горя. Идите отсюда, ваше величество. — Реджи… — прошептал король, посмотрев на неё взглядом расстроенного ребёнка. Она никогда не прогоняла его. — Помоги мне. Я не знаю, что делать. — Я не люблю твою дочь всей душой, но Вива привязался к ней и теперь очень грустит. Она стала его хорошей подружкой. Отвратительно. Но эта тупица сбросится со скалы, если принцесска не вернётся. Я тоже не знаю, что делать. Жди. И Эрик, и Регатта думали, что Вива и Юнона близко подружились. Но ни один из них даже представить не мог, что модельер влюблён.

***

Прошло ещё два дня. Юнона почти перестала думать о суициде благодаря медсестре. Благодаря ей каторга в больнице скрашивалась. Девочку обещали выписать через несколько дней — она совсем пришла в себя. И в её голове рождались безумные идеи. Оказавшись на свободе, она сможет убежать за границу. Как — она не раздумывала. Они поддерживали её дух. Но с утра добрая медсестра подала новую надежду. — Если я могу чем-то помочь, ты только скажи. — Да, у меня есть просьба, — сердце, впервые за долгое время, взволнованно забилось. — Мама сказала, что мы переедем в другой город. А у меня тут лучшая подруга, Маша. И мы даже не сможем увидеться. Передай ей, пожалуйста, записку. Ничего контрреволюционного. Я поинтересуюсь, как она, и попрощаюсь. Маша очень дорога мне. Мне станет лучше, если мы поговорим с ней. — Мой долг, — сказала девушка, — помогать пациентам. Я передам записку, хоть мне и нельзя делать подобное. Но перед этим я её прочитаю. — Ты лучшая! — Юнона обняла её за шею. — Дай мне листок и ручку. Она написала письмо. Медсестра внимательно его прочитала. Ничего такого. Юнона написала, что прощает Машу за что-то, не держит зла и просит написать что-нибудь позитивное. В этот же день после работы девушка пришла в школу девочек и спросила на вахте Голубеву Машу из 9 Б. Низкую конопатую девочку с русыми косичками. Сказала, что она её старшая сестра и мама не может дозвониться. Внешность девушки была настолько располагающей и доброй, что охранница ей поверила и попросила младшеклассника сбегать до 9 Б. Маша пришла серьёзная, но ничего не сказала. Девушка позвала её на улицу. Они вышли. Медсестра кратко изложила ситуацию, не сказав, где лежит Юнона. Маша не настаивала. Она взяла письмо и стала читать. Девушка ждала, пока та напишет ответ, чтобы, прочитав его, отнести пациентке. Читая, Маша боролась со обжигающим чувством стыда. Она не хотела говорить о Юноне, пока мать не лишила её еды и развлечений на два дня. Потом её мать позвала мать Юноны. И, надавив на неё и доведя до истерики, они добились правды. И всё это время Маше было стыдно. Она молилась всем богам, чтобы подругу пронесло, но этого не случилось. И теперь Юнона простила её. Маша тихо заплакала. Медсестра стала её успокаивать. Маша далеко не сразу заметила кое-что странное в письме. Юнона всегда была грамотной. А языки были её дарованием и страстью — она их знала три. С русским, в том числе, никогда не было проблем. Но теперь в письме было много элементарных ошибок. Сначала Маша подумала, что подруга забыла «человеческую речь» в своём дворце, но потом лишние и неправильные буквы сложились в слова. «Позвони мне» Девочка была настолько обескуражена, что не помнила, что написала в ответном письме. Было ли это смешным? Медсестра, прочитав, была удовлетворена. Попрощавшись, она пошла к больнице. Юнона слёзно умоляла её принести ответ сегодня, а не завтра с утра. Когда девушка скрылась за забором, Маша подозвала мальчишку десяти лет. Тот пинал чей-то пакет со сменкой. Маша сказала мальчику проследить за девушкой. Он был её младшим братом и не торопился домой. Ему надо было вернуться с сестрой, а Маша могла солгать, что их задержали. Мальчик пустился во все тяжкие, став шпионом. Он побрёл за ней, сел на тот же автобус и доехал с девушкой до больницы. Оттуда он поехал к торговому центру, где, заранее обусловившись, встретился с сестрой. В больнице Юнона получила ответное письмо. Читая, она никак не могла понять, что там написано — буквы расплывались в глазах от выступивших слёз. Она в страхе тряслась. Дойдёт ли до Маши её послание? Догадается ли она, куда надо звонить?

***

Эрик бродил по пустому дворцу. Его преследовало чувство, что вместе с дочерью вымерло полстраны. Мужчина слушал, как глухо раскатываются по дворцу его шаги, думал, думал и думал. Но мысли превратились в замкнутый круг. Ничего не лезло в голову. И, если Юнона тешила себя надеждой первые два дня, то сердце Эрика о надежде ничего не слышало, поэтому в первый же день наполнилось такой тяжёлой тупой тоской, что хотелось выть. Слуги не показывались на глаза. Эрик слышал, как Басу сказал кому-то по телефону, что народ прогнозирует, когда Кёнег отречётся от трона. Неблагодарные ублюдки. Мужчина не понимал, успел ли он полюбить дочь за этот месяц, но без неё было очень плохо. О, король скучал. Он сам недоглядел. Он сам отдал её на растерзание собственной матери. По дворцу, резко, словно ударил раскат грома, заиграла песня. Она играла на мобильном его дочери. Эрик вошёл в её покои. Сердце колотилось в груди. Глупо, но он вдруг на что-то понадеялся. Он нашёл телефон не сразу. Тот был на зарядке под кроватью. И Эрик был уверен, что тот заряжается с того дня, как он подарил его Юноне. Кто-то настойчиво продолжал звонить.

***

Волнение сильно вымотало Юнону. В сердце снова зарождалась надежда. Девочка до ужаса боялась, что Маша не поняла её скрытого послания. Вдруг она просто-напросто написала пару шуток и теперь сидит спокойная? Даже если она догадалась. Вдруг отец не захочет её слушать? Вдруг он просто хмыкнет и решит не ввязываться? Ситуация хуже некуда. Юна не находила себе места все два дня, пока записки ходили из рук в руки. Она чувствовала себя уязвимой. Сколько дней подряд она просыпалась среди ночи, думая, что всё это страшный сон… но это было явью. Показав другую жизнь, её отобрали. Пожив там, глотнув того воздуха и искупавшись в заботе, она не хотела умирать за стеной безразличия. — Как самочувствие? — Юнона вздрогнула. Ледяной тон леди Евгении пробуждал в ней ужас. Она начинала ненавидеть свою мать. — Опять в молчанку будем играть? — О чём мне с тобой говорить? — шепнула девочка, сев в кровати. — Ты лишила меня дома. Мать не злилась. Она думала, что дочь находится в шоке после похищения и изнасилования и не понимает, что говорит. Более того, женщине было жаль Юнону до глубины души. Дома она часто плакала в одиночестве. Но она почему-то не могла заставить себя обнять ребёнка. Она чувствовала, что дочь этого не хочет. — О планах на будущее, — сказала она, игнорируя слова дочери. И это далось ей нелегко. — Я записала тебя к психологу. Походишь, успокоишься. Через месяц или два вернёшься в школу. Закончишь её, пойдёшь в институт. Станешь юристом. — Никем я не стану! — огрызнулась девочка. — Я умру здесь. Она легла и отвернулась к стене, ожидая смерти. Она готова была умереть на зло матери. — Не умрёшь. Я не для этого тебя спасала, — и она сказала то, что говорила вот уже больше недели. — Ты мне потом спасибо скажешь и поймёшь, что я была права. Забудь про свою захудалую страну и про папашку тоже! Ты им не нужна! — Это ты не мне нужна! — взвыв, Юнона заплакала снова. Мать помолчала немного, устыдившись. Она никогда не чувствовала мук совести. Упаси господь от этого мерзкого чувства. Но теперь, когда её дочь насиловали и мучили в рабстве, как и её саму когда-то, девочка чуть не свихнулась. Леди Евгения думала, что Юнона не хочет обратно. Она просто говорит неприятные вещи, страдая в душе. Но сама этого пока не понимает. — Доченька, — позвала она, — перестань плакать. В палату зашёл доктор восточной внешности. Взглянув на пациентку и бросив безразличный взгляд на её мать, мужчина вышел. — Доченька, — снова позвала она, — поговори со мной. Скажи, что тебя мучает. Я всё пойму. Я же мама. И она тихо утёрла слёзы, покатившиеся по её щекам. Юнона молчала, отвернувшись. Мучила её только мать. — Я очень люблю тебя, доченька. И всегда буду любить. Да, я ору на тебя иногда. Но я никому не позволю тебя обидеть. Вдруг в палату влетела добрая медсестра. Она так громко хлопнула дверью, что Юнона, вздрогнув, села на кровати. Медсестра испуганно открывала и закрывала рот, но не могла выговорить ни слова. За её спиной возник тот доктор. Только теперь он был без халата и с пистолетом. Он оттащил её к стене, освобождая проход. В палату вошли двое крепких азиатов. Юноне показалось, что она сошла с ума. Сначала она видела Эверест на стене, теперь она видит знакомых парней. Те встали по бокам от двери. Вошёл Эрик Кёниг. — Уберите её с моих глаз! — рявкнул он страже с порога. Двое грубо схватили леди Евгению под руки и вместе со стулом утащили в угол. Женщина так опешила, что не сразу смогла сопротивляться. Юнона сидела на койке, прижав в груди голые колени. Она в испуге таращила глаза на отца. Он всегда казался каким-то таинственным высшим существом, для поданных же он был богом. И теперь он походил на призрака её безумия. И она не могла ни радоваться, ни плакать, ни шевелиться. — Летим домой? — спросил отец, подхватывая её на руки. — Тебя уже заждались. К матери вернулся дар речи. Она закричала, пытаясь вырваться. — Да заткнись ты! — снова рявкнул Кёниг, но уже по-английски. — Мы так не договаривались! — кричала женщина в ответ, неистово рвясь на свободу. — Твой — сын! А она моя! — Заткнись или я тебя расстреляю! — он подошёл к двери и позвал кого-то. Снаружи было ещё несколько его людей. Они сдерживали медперсонал, который пытался узнать, что же происходит. Один из стражей достал из кармана куртки паспорт и какую-то бумажку. Он вошёл в палату и быстро показал их женщине. — Её дупинский паспорт и свидетельство об её социальном положении, — сказал Эрик, кивком показывая своим людям на дверь. — И ничего ты не сделаешь. И если ещё раз твои ублюдки появятся в моей стране, я каждому из них перережу горло! Он крупными быстрыми шагами вышел из палаты, неся дочь на руках. Люди двинулись за ним. Трое в палате выждали с двадцать секунд. Один из них ударил женщину по голове рукояткой пистолета, и они побежали за королём. Юнона не проронила ни звука в палате и теперь, когда отец нёс её к выходу. Она обняла его за шею слабой рукой и уткнулась в него носом. Происходящее казалось сном. Она в него не верила. Но на улице подул холодный ветер. Он немного привёл её в чувства. И только сидя в нанятой машине, Юна потихоньку осознавала, что всё реально. Отец прижимал её к себе и что-то говорил. Сбоку и спереди сидели люди, готовые сложить головы за неё. И она тихо заплакала. Всё кончилось. Она едет домой.