Королевская двойня

Она не могла задать этот вопрос. Каждый раз, когда Юнона собиралась с духом, страх сжимал горло и там появлялся горький комок. Поэтому отец спросил сам: — Тебе не интересно, что с Персеем? Они готовились сесть в маленьком аэропорту Дупина, с вылитыми бетоном буквами названия страны на холме. Стоял вечер. Всё постепенно заволакивалось тьмой. Юнона взглянула на отца с опаской, пытаясь прочитать на его лице что-нибудь. Но ни взгляд, ни нахмуренные брови — ничего не могло ответить на вопрос. — Интересно, — сказала она, не узнавая собственного голоса. Он был сиплым и тихим. — Он жив, но несчастен без тебя. Юнона судорожно выдохнула и улыбнулась. Как бы она ни убеждала себя, что брат жив, она не могла увериться в этом на все сто. Теперь же с души будто упал тяжёлый груз. Брат жив, она летит домой, её ждут и снова любят. Мать осталась далеко позади. В прошлой жизни. И теперь она никакими силами не утащит дочь обратно. И сердце наполнилось ликованием и ехидным злорадством. Отец продолжал: — Пуля застряла в черепе. Её вытащили в Индии. Чудом успели. И теперь мой сын глух на одно ухо. Нам очень повезло, что стража нашла его почти сразу после того, как вы убежали. Пристыженная, она потупила взгляд и почувствовала, что скоро заплачет. Глаза помутнели от подступивших слёз. Эрик сказал примирительным тоном: — Всё в прошлом. Сама судьба подарила вам второй шанс. Не шуми сильно, когда будешь душить его в объятиях. Она это знала. Какое-то необъяснимое чутьё говорило, что брат жив. Иногда ей казалось, что они с Перси понимают друг друга без слов, чувствуют друг друга. И девочка считала, что, если бы брат погиб, она ощущала бы себя по-другому. Самолёт садился. Позади, за толщей туч, за зелёным морем деревьев и жёлтыми ручьями дорог, осталась она — мать. И если бы Юнона вновь угодила в её сеть, она бы уже не вернулась обратно. Юна улыбалась. Она представляла мать и отгоняла злорадное словечко «допрыгалась». Воображение рисовало бьющуюся в яростном припадке мать. В этом Юна находила извращённое удовольствие. И даже было жаль, что она не сказала матери чего-нибудь обидно-острого, словно лезвие бритвы, в последний раз.