На перекрестке снов

4 глава. Видимо из зависти к сладко спящему мальчишке, проспавшее свой восход зимнее солнце, решило подразнить соню. Тонким лучиком, взобравшись по одеялу, мазнуло по щеке и быстро юркнуло под ресницы. От яркости непрошеного гостя Максим на минутку зажмурился, затем улыбнулся и открыл глаза. «Господи, хорошо-то как! — ленивые мысли плавно кружили в голове. — Хорошо проснуться вот так от солнечных лучей, а не похмельной ругани. Вот оно – счастье!» Мальчик с удовольствием зевнул и перевернулся на живот. Вытянувшись на всю длину худенького тела, он опустил одну ногу с дивана и стал болтать ею в такт веселой музыке, доносящейся из кухни. Теперь каждое утро начиналось одинаково хорошо, приносило радость и забытое чувство покоя. Недавно Максим узнал тайну этой комнаты: с тех пор как он появился в доме Командора, каждый рассвет хозяин встречает в кабинете, сидя на пушистом ковре у ног парня. Максим тщетно пытался поймать момент появления мужчины в предрассветных сумерках. Он даже силился не спать, лежать тихо, поджидая приход ночного гостя. Парнишка хотел задать ему самый важный вопрос. Но… Но просыпался как всегда один от назойливого взгляда зимнего светила сквозь распахнутые шторы. Максим слегка огорчился упущенному в очередной раз шансу задать тот самый вопрос. Он спрятался под одеяло в надежде уснуть снова, но громкое тиканье часов в форме старого Биг Бена не дало сделать это вновь. Иногда все это казалось парню всего лишь сном — стоящий у его постели седой призрак с внимательными серыми глазами. Сначала Макс немного трусил, но после, когда на четвертую ночь фантом еле уловимым движением погладил по волосам – успокоился и с нетерпением ждал следующей ночи. Все шло как нельзя лучше. По началу, правда, пришлось помучиться из-за походов по врачам. Да еще слегка портили настроение постоянные подколки со стороны Змееныша. Макс всячески сдерживался, пытаясь не опускаться до препирательств. Больше всего не хотелось парню огорчать подобными раздорами Командора. Он же не виноват, что его родственник (как для себя решил Максим) – редкая, ядовитая сволочь! При Иване не один из них не позволял себе ссориться. Осмотры, анализы, перевязки забирали все время и силы. Парню было очень неловко за то, что Иван так носится с ним в прямом и переносном смысле. Макс просил Седого, чтобы тот вызвал мать, и уже она решала бы проблемы со здоровьем сына. Мужчина согласился, но предупредил, что сам тоже будет обязательно присутствовать на приеме у врачей. Мальчик сразу же отмел эту идею, так как вид вечно пьяной матери рядом с подтянутым и собранным Горским делали бы ситуацию еще более неловкой. В первое же утро после случившегося Иван лично набрал домашний номер телефона и, приложив трубку к уху парня, дал возможность тому пообщаться с мамой. Когда же голос родительницы перешел в злой крик, доносившийся за пределы телефона, Иван забрал трубку у расстроенного мальчишки и вышел из кабинета. О чем они говорили Максиму неведомо, в это время он лежал на боку понурый, свернувшись в позу эмбриона, прижимая лоб к спинке дивана. Нещадно ноющие руки он бережно прижимал к груди и лишь изредка поднимал одну, чтобы смахнуть слезы, ручейками бегущие по щекам. — Ненавижу! Как же я ее ненавижу!!! — первое, что услышал Седой, войдя в комнату. Обидные слова повторялись вновь и вновь, перемежаясь со всхлипываниями и сопением. — Максимка, ты не говори так о матери, она твой самый близкий человек, — попытался вразумить Горский. — Близкий? Да что ты знаешь? – голос парня звенел обидой и срывался на крик. И дальше – обвинением, приговором без апелляции, без надежды на смягчение: — Она, бывшая леди из высшего общества – пьет теперь дешевую «бормотуху», как портовый грузчик! Она водит мужиков в наш дом и трахается на кухонном столе. Она, она… Иван положил руку на плечо и успокаивающим жестом легонько погладил. Парень резко сбросил руку и повернулся лицом к мужчине. Лицо мокрое от слез, а глаза огромные, страшные зияют черными провалами бездны отчаяния. — Что ты можешь знать? Я перестал есть на кухне — противно! Часто вообще не питаюсь, только курю много. Нервным стал, в школе полный облом, людей избегаю, чтоб не наговорить лишнего. А если, заденут, бросаюсь как зверь. Забил на школу, сижу в своей комнате как упырь, единственной моей прогулкой стала пробежка по морозу до ларька за сигаретами. Я же в гимназии для одаренных учусь, дорогая, сука, престижная! Папашка — добрая душа до сих пор оплачивает – думает, что вундеркинд ее посещает. Ну как же – богатенький Буратино, вот и откупается от сыночка. Алименты мамашке нехилые отваливает, только она пропивает все, а я как бомж в тряпье по элитной школе расхаживаю. Она на эти деньги своих хахалей содержит, бухло покупает. Но самое страшное, что в дом их тащит. Они меняются быстро, я лица не успеваю запоминать. А как-то прихожу из школы, а ее дерут прямо в коридоре сразу два мужика. Она плачет, пытается вырваться, а по щекам тушь течет черная! Последние слова пропали в рыданиях. Макс сидел на диване, прижав колени к груди и, уткнувшись в них лицом, нервно вздрагивал. Поглощенный переживаниями он не сразу понял, что в комнате остался один. «Вот и Седой ушел, ему противно эти вопли слушать! Не надо было ему рассказывать. Никому не говорил, а тут нюни распустил, идиот! Стыдно-то как!» Макс испуганно огляделся, спустил ноги на пол, попытался встать. Боль острыми иголками вонзилась в ступни, и мальчик быстро осел на ковер. В этот момент вошел Седой. Он нес в руках клубящую ароматными запахами большую чашку и полотенце. — Куда ползешь, муха? – возвышаясь над Максимом, невозмутимо заметил Горский. — Салага, давай-ка возвращайся в постель и мы спокойно все обсудим. Макс с трудом забрался обратно на диван и затих, ожидая приговора. Он сверкал на Ивана глазами из-под отросшей челки и упрямо молчал. Его заставили выпить чай на травах, а после принять горизонтальное положение. Мужчина тоже молчал некоторое время, переваривая услышанное. И только рука, мягко обтирающая влажным полотенцем заплаканное лицо мальчишки, еле заметно подрагивала. — Ты не должен злиться на нее, — помолчав, начал Седой, — она всего лишь женщина и она слаба. Он жестом заставил молчать, пытавшегося возразить Максима, продолжил говорить. Голос звучал глухо и как-то надтреснуто. — На нее выпало испытание несоизмеримое с силами и возможностями. Она его не прошла и сломалась. Ты должен был… — Я? А что я мог? Боролся с ее пьянством, сколько мог, пить не давал, ходил за ней как пес на поводке. Вань, ты не думай я не задрот какой-то. Я боролся за нее, до последнего! Говорил, просил – все без толку! Она из дома уходила, приходила уже пьяная. А потом стала хахалей своих водить. Сначала гнал их, морды даже бил. Тех двоих, что в коридоре ее… В общем не помню, что делал – очнулся: в руках обломок табуретки, мать в углу сидит перепуганная, уже трезвая, а вокруг по стенам кровища, а на мне ни царапины. Мама тогда на неделю притихла, не пила совсем, дома сидела, пирожки пекла. Думал — пронесло! Не судьба, блядь… Через неделю появился этот, последний – здоровый гад и злой как черт. А она мне: «Вот, Максимка, познакомься! Будет тебе отцом…» А потом новоявленный папаша попытался меня воспитать в духе Марксизма-Ленинизма. Это была его версия телесных наказаний. Выдрать меня оказалось для него процессом затруднительным, не зря «сэнсэй» на меня нарадоваться не мог, будущее спортивное пророчил. Через блоки мои пробиться не удалось, так этот гад ночью спящего меня с кровати стащил, к батарее наручниками пристегнул и бил до утра резиновой дубинкой. Мать поутру меня нашла такого, всего синего как море, плакала долго, прощения просила. А я как ходить смог сразу же отправился … нет, Вань, не в ментуру, ибо повезло моей мамочке самой в дом мента неадекватного приволочь. И отличался он от предыдущих хахалей только большей комплекцией и ментовским набором для экзекуции. Так вот пошел я к отцу. Раньше делал это редко, так как чувствовал с ним себя неловко, да и злился на него очень. У отца семья другая, ребенок маленький – братишка значит мой. С двенадцати лет видел его всего пару раз в год, да и по телефону несколько раз общались. Но тут прижало! Сидел на лавочке возле стоянки, где машину на ночь оставляет. Часа три сидел, ждал, хорошо еще погода теплая стояла. Встретились и сказать нечего, а потом он стал деньги мне совать по карманам, я его остановил и сказал, что мне кое— что другое от него надо. Удивительно, но он согласился сразу, правда, пришлось про наше житье-бытье с матерью рассказать. Теперь уже второй месяц в суде дело разбирается о смене опекуна. Дай Бог, скоро буду свободен как ветер! Папик на воспитании моем не особо настаивает. Сам о себе заботиться буду. Тех денег, что отец дает, а она пропивает, мне с головой на жизнь хватит. А мать пусть ее амбал содержит. Что? Я разве не сказал? Она замуж за него собралась, хоть и боится до икотки, да и в квартиру нашу прописать грозилась. Я когда это услышал, опять с ней поскандалил и из дому ушел. Вернулся, не успел в домашнее переодеться, как на меня этот придурок уже пьяный прямо в дверях напал. Я дубинку выбил и блок поставил, а потом по правилам все отработал, — парень начал быстро бормотать, подняв глаза к потолку: -Левой рукой захватил сверху правое запястья и развернул его руку так, что правая ладонь Укэ смотрела вверх. Затем нажал пальцами правой руки на пальцы Укэсо со стороны ладони по направлению книзу и одновременно нажал большим пальцем правой руки на кости запястий по направлению кверху…, — теперь Максим говорил увлеченно, видимо цитировал учителя. Иван не сводил взгляда с жаром говорящего мальчишки, все чаще задерживался на губах, лаская глазами. Мужчина неотрывно гипнотизировал кончик языка, хитрой ящеркой выглядывающий из пересохшего от длинной тирады рта. В голове рождалось сумбурное безумие и стихи. Сердце билось испуганной птицей и ликовало от чувств, что до краев начали заполнять его: «Я хотел стать вечной жаждой, для рта твоего! Я хотел бы живительной влагой излиться на лепестки твоих губ, Срывая тихие стоны, как шелест легкого ветерка в ветвях цветущей сакуры Я желал бы омыть твое тело собой, как горным пото…» — Но тут — бац!!! Горский аж подскочил, от неожиданного окрика. — …А он за нож схватился. Большой такой, кухонный тесак. Так этот гад, тренированный, профессионально в грудь целил. «Да что же это делается, Господи! О чем только я думаю? Хайку вон от умиления складывать начал… Да, Батя, не всех война стороной обошла. Пора, блядь, лечиться. Подожди, о чем это малый вещал сейчас?» — Максим, а вот отсюда поподробнее! — Так я уже все рассказал только что. — А ты повтори, мне подробности нужны. — Ну, — протянул тихо Макс, — виноват я! Пропустил удар, не думал, что он левой также хорошо работает, как и правой, да еще и ножа не заметил. Боюсь не видать мне первого кю, как своих ушей. Если об этом сэнсэй узнает – о коричневом поясе я еще долго мечтать буду. — Эй, Салага! Разговорчики в строю! Если есть цель, то к ней идти надо, а не сопли пускать. Ты сейчас несколько тренировок пока пропустишь, но отстать я тебе не дам, слово даю! Можно и дома потренироваться и теорией позаниматься, — сказал задумчиво Горский, и продолжил мягче: — Максимка, сейчас отдохни, а я к тебе домой смотаюсь – привезу все самое необходимое: одежду, учебники. Ты только продиктуй адрес и дай список нужных вещей. А завтра едем в госпиталь – навестим старого дружбана – бурого Медведя! И, Макс, если удостоишь меня чести проживать в этом доме, тебе надо будет узнать побольше о его обитателях и их наклонностях.