Дневник

4 января Я… не знаю, что написать. Эту ночь, точнее, остаток ночи, я провел в постели брата. Исполнил мечту — спал, уткнувшись ему в плечо. Утром удрал к себе. Стыдно. Было хорошо. Теперь стыдно. Не знаю, как смотреть ему в лицо после того, что сделал. Хотя я ничего и не делал, если рассудить здраво, ничего… ТАКОГО. Ну, из приснившегося. Уффф, не могу сформулировать мысль, но и так понятно. В общем, сбегать я передумал. Но из комнаты меня не выманят. Все еще 4 января Пришел капрал, стыдил, сказал, что мне, как лучшему среди новичков, негоже лениться. Дьявол, он прав, и мне в самом деле стыдно. К тому же, никто же не знает, где я был в эту ночь и что там делал? Вечер. Рук нет. Ног нет. Есть два уха, задница и лоб — все болит. Чем на тренировке к мечу приложился, то и болит. Капрал сказал, что я рассеянный. И влепил затрещину. Теперь еще и в ушах приятный звон. Злодей. Но в принципе он прав, я сам виноват в пропущенных выпадах. Впредь стоит оставлять переживания за дверью комнаты. И не пялиться на Фламарта. Это будет потруднее. Пойду в купальни, погреюсь. Ночь, дата та же Проклятая способность краснеть! Впрочем, в купальне не слишком светло и полно пара, так что никто не заметил. Кажется. Кроме брата. Тот усмехался, когда ловил мой взгляд, а я… А я от него глаз отвести не мог. Идиот. Но тянет же. Надо сохранить хоть видимость самообладания. Не пойду к нему. Я не должен за ним так бегать. Пойду спать к Фламарту. Перечитал только что написанное, побился головой о стол. Что со мной? Я окончательно сошел с ума? Надо лечь спать. Рано утром вставать на тренировку. 5 января. Метель. За окном не видно ничего. Тренировку отменили. Вместо нее у меня после завтрака занятия с братом. Надо заставить себя слушать лекцию, а не его голос. А лучше бы записывать. Пришел с лекции. Даже записывал. После того, как мне пообещали, что я смогу ночью прийти, если буду внимателен. Мой брат — хитрый манипулятор, вынужден признать. Я был очень внимателен. А еще он не верит на слово, так что после лекции меня ждал опрос. А это зря, память у меня хорошая. Ответил на все его вопросы. — Ночью приходи. Я сразу свел ноги. Дожить бы теперь до ночи. Хотя темнеет рано, а в такую метель «ночь» наступит еще раньше. Приду сразу после ужина. *** Эгберт после ужина все-таки еще забежал к себе, посидел с полчаса, выжидая. И пошел к Фламарту. Брат сидел за столом и что-то писал. На стук в дверь он обернулся, встретил проскользнувшего в приоткрытый проем юношу усмешкой. — Терпение есть добродетель, не каждому подвластная. — Я очень терпеливый, — уверил Эгберт, подходя ближе. Фламарт возвел очи к потолку комнаты, словно призывая высших в свидетели собственной терпеливости. — Присядь, посиди, мне нужно закончить. Эгберт уселся в кресло, принялся растирать колени. — Замерз? — не отрываясь от документа, спросил брат. — Придвинь кресло к камину и подкинь дров, погрейся. — Нет. Побаливает слегка. Иногда бывает. — Альбион говорит, это наследственное. Моя хромота — тоже не от ран. Фламарт дописал, посыпал пергамент песком и встал. — Сними штаны. Эгберт тяжело поднялся, развязал пояс, стащил штаны. Брат вынул из поставца на камине глиняный горшочек, закрытый куском кожи, моток бинтов, судя по их виду, пропитанных чем-то, присел перед ним и сунул все это в руки принцу. — Подержи. А сам принялся ощупывать его колени, прикрыв глаза. Что он там может нащупать мозолистыми пальцами мечника, оставалось под вопросом. — Они не всегда болят. Только в холод или сырость. Отнимаются еще реже. Фламарт молча принялся размазывать по коленям густую коричневую субстанцию, похожую на растопленную и почему-то не застывшую смолу. Потом заставил вытянуть ноги и забинтовал колени. Ополоснул руки, поднял Эгберта и понес его в кровать. В свою. Принц слабо улыбнулся: — Ты такой заботливый. Мужчина только хмыкнул. Он как-то не задумывался о том, что его действия можно назвать заботой. — А теперь согревайся и засыпай. Я скоро. Эгберт послушно закрыл глаза. Спать было рано, но хоть поваляться в теплой постели брата… Проснулся он только утром. Вернее, если судить по тому, что за затянутым промасленной кожей узким окном-бойницей было относительно светло, то время близилось к полудню, а если по подносу, накрытому полотенцем и стоящему на столе, завтрак он проспал. А еще проспал брата. Эгберт вскочил. Колени слабо отозвались болью. Терпимо, не как обычно. За ночь мазь впиталась в кожу, бинты он снял легко. Штаны и теплый колет висели на кованом крюке рядом с камином, было так приятно надевать согретую одежду. А потом идти на тренировку. — Взяли лопаты. И побежали! — капрал довольно ухмылялся. Снег разгребали до обеда и немножко после. Потом всех загнали в купальню, натопленную так, что потрескивали и норовили скрутиться от жара волосы. Новобранцев в крепости было двадцать вместе с Эгбертом, и в купальне их ждали четверо ветеранов и Клинок. А еще — связки сушеных дубовых веток. Молодежь со стонами сложилась на пол промерзшей голой кучей. Их быстро распинали по лавкам, и начался ад. Орали, выли и бранились все, пытаясь увернуться от хлестко гуляющих по их телам этих самых вязанок, распаренных в кипятке. Зато холод из них буквально выбили, разогрев до цвета свежеотваренных раков. А потом… выпинали в снег, заставив растираться, после чего избиение продолжилось снова в купальне. И лишь после этого им позволили наскоро обмыться горячей водой, обтереться и по крытой галерее шустро добраться до кухни, где было тепло всегда. А сердобольные кухарки напоили их отварами из трав и моченых ягод с медом. — А мы живы? — еле шевеля языком, просипел Эгберт, которому меда положили в молоко. — Что-то я в этом сомневаюсь, — передернулся один из его товарищей по тренировкам. — Клинок — зверь. — Да ладно. Зато мы отогрелись. После такого хотелось упасть и спать, спать. Но, позволив им прийти в себя, всех погнали в большой зал. Столы, за которыми завтракало, обедало и ужинало все население крепости, сдвинули к стенам, освободив середину. У стены уже стояла стойка с тренировочным оружием. — Как видите, — сказал Клинок, выходя вперед, — здесь не двор, места немного. Но сражаться приходится не только в поле. Столы были жесткие — это Эгберт понял почти сразу, как налетел на ближайший. — Плохо, — рычали старшие. Их гоняли до ужина, перед которым избитых, в синяках, юношей заставили растащить то, что в их синяках было виновно, по местам. — Упасть и умереть, — решил Эгберт. Все разом плюхнулись на лавки с радостным криком: — Да, ваше высочество! Юноша смутился. Это было совершенно необычно, непривычно ему. Пусть даже в шутку. Но засмеялся вместе со всеми. Все-таки иногда надо было и повеселиться. С каждым прожитым днем ему все больше нравилось здесь. И все меньше нравилась идея брата отослать его учиться в столицу. — Мне здесь неплохо. Тренировки. Чалый. Парни веселые. Зачем в столицу? — ныл он брату. *** 16 января Он непрошибаем! Уууу, правда, он… он как цельнокованый клинок — не-про-ши-ба-ем. Если втемяшилось в голову что-то, то выбить можно только вместе с мозгами. Нет, я все равно своего добьюсь, но ценой каких усилий? Я, видите ли, в столице дом найду. И дяде понравлюсь. А я не хочу уезжать. Хочу быть с ним рядом. Все время, каждую минуту. Или хотя бы знать, что он в пределах досягаемости. Знаю, это весьма эгоистичное желание, ну так принц я, или не принц? Я первый раз за восемнадцать лет брата увидел. Родная кровь. Я занимаюсь так усердно, как только могу. Я даже научился слушать то, что он говорит, отвлекаясь от его голоса. Все, ради того, чтобы пробраться в его… постели мне мало. Мне нужен он целиком. Его тело, его душа. Наверное, я просто извращенец. Больной на голову. Какой из меня король? Я хочу своего брата. Во всех смыслах. С той ночи, когда я пришел к нему в первый раз, между нами не было ничего. И виной тому, как я подозреваю, мазь, которой он лечит мои колени. Убойная штука — засыпаю мгновенно. Но сегодня я откажусь от лечения. Кости больше не болят, ноги не подкашиваются, а в том, что мне трудно ходить, виноват сам Фламарт. Может, мы хоть до поцелуя дойдем разок. Перечитал, посмеялся, хотя мне совсем не весело. Я уверен, что поцелуем я не ограничусь. Этого мало. Сходить на кухню, попросить масла? Ну, нет. Скорей уж я сопру его из кладовой сам. Или это слишком нагло? Фламарт так и не намекнул, хочет ли он этого. Может, это такая проверка? Стал ли я взрослее и настойчивее в достижении целей, или остался тем глупеньким мальчиком, который, отчаянно шарахаясь от каждой тени, крал лошадь, чтобы убежать? Нет, мой дорогой брат, я не собираюсь больше бегать.