Там, где у улиц нет имён

      Я проснулась ночью. Было чувство, что мне приснился кошмар, поэтому я резко очнулась, но я ведь знала, что никакого кошмара не было. И спать дальше совершенно не хотелось. Тогда я постаралась как можно тише одеться, чтобы не разбудить собаку. Родители бы вряд ли проснулись от моей возни, но вот от лая Велла — почти наверняка. Хотелось прогуляться.       Ветер быстро почувствовал моё присутствие и поприветствовал холодными объятьями, сдувая все следы недавнего сна с лица. Песок серебрили две луны.       Но когда я подняла взгляд к небу, то увидела не только их. Зрелище, что должно было испугать, восхитило меня. Хотелось запечатлеть это, я кинулась, уже не заботясь о тишине, в дом, схватила с тумбочки телефон, и так же стремительно выбежала. Уже через экран телефона я наблюдала за Землёй, приближавшейся к нам. Она была так близка, что, казалось, я могу разбежаться, оттолкнуться, подпрыгнуть — и я упаду вверх, обратно на родину. Пусть я разобьюсь, но умру на своей планете.       Позже я сравнивала себя с людьми, которые сначала снимали на камеру утопающего, а потом уже пытались помочь. Меня оправдывал тот факт, что утопающим помочь мог лишь Бог.       Другие тоже начинали выходить из домов. Почувствовав кого-то справа от меня, я обнаружила Алекс. Мы коротко переглянулись и молча продолжили наблюдать. Глаза Алекс, как и мои глаза, выражали волнение и интерес. И то, что мы видели, в обоих глазах выглядело одинаково красиво, это завораживало.       Место соприкосновения пришлось на другую сторону планеты, поэтому пробежать мне нужно было, чтобы допрыгнуть, где-то четверть длины диаметра Марса. Земля подходила всё ближе и ближе. Нам уже отчётливо была видна Африка и часть Евразии. И я представила, как толпы африканцев, так же, как мы сейчас, стоят и смотрят на приближающуюся планету. Хотя, вполне возможно, что они в панике несутся сломя голову бог весть куда. Это же мы чувствуем себя хотя бы в относительной безопасности, а им предсказана гибель.       Бум!       А дальше всё как сквозь мутное стекло. Толчок. Я отлетаю метров на пять назад. Перед тем как потерять сознание вижу падающих рядом Алекс и остальных. Прихожу в себя. Голова кружится. Вообще не осознаю, что происходит, и на мгновение мне даже кажется, что всё, случившееся только что — всего лишь дурной сон. Но эта мысль сразу исчезает когда я вижу отдаляющуюся Землю. Африка стала заметно меньше, да и часть Евразии захлестнул океан. Странно, но осознание того, что на обоих континентах находились люди, пришло ко мне позже, поэтому в тот момент я не испугалась. Голова раскалывалась, а все вокруг выжидающе глядели на удаляющуюся планету.       А теперь на секунду представьте, что Земля это яйцо, а Марс — ложка. Что будет с яйцом, когда по нему ударят ложкой? Правильно, скорлупа яйца треснет. Вот и с Землёй начинало происходить то же: крупные трещины бежали через материки Евразию и остатки Африки, а по пути от них отходили более мелкие. Наверное, Землю ждёт новый материковый дрейф.       В какой-то момент наблюдения за исчезновением нашего последнего шанса вернуться домой моё сознание вышло из оцепенения и стало доносить до меня значение всего этого. Тогда стекло, сквозь которое я глядела на весь этот кошмар, вконец помутнело. Вновь встретившись с Алекс взглядами, мы увидели слёзы друг у друга в глазах, и каждая из нас поняла, что тоже плачет. Кое-как я притянула подругу к себе, и дикая истерика волной захлестнула нас. От бессилия мы вдвоём просто рухнули вниз, рыдая в голос. Мы скорбели о тех, кого не стало только что и тех, кому не суждено выжить в апокалипсисе. Уже понятно, что Земле конец. Я вспомнила всех, кого только знала: от папиных друзей до мальчика из школы, который здоровался со мной и моими друзьями фразой «Гори в Аду!». Даже имени его не помню. Может быть, этот мальчик сейчас там, на Земле, и он вспоминает об этих словах, брошенных на ветер, и жалеет, потому что оказался в настоящем аду? Это была шутка, ребячество, но именно мелочи вспоминаются в такие моменты. Интересно, кто-нибудь из всех этих людей спасся? Потом я вспомнила обо всех своих любимых певцах и актёрах. И несмотря на то, что эти люди, скорее всего, улетели одними из первых, я зарыдала с новой силой, не подумав об этом. А страшней всего сейчас выглядели люди, которых я видела краем глаза сквозь пелену слёз, что удивлённо смотрели на рыдающих девочек. Они совершенно не понимали, отчего мы плачем. Неужели им не грустно? Неужели они успели забыть свою прошлую жизнь?       Не знаю, сколько мы с Алекс так просидели, но когда слёзы начали заканчиваться, я встала и, пробормотав что-то вроде «Мне нужно побыть одной…», поплелась к ближайшему к поселку бархану. Добравшись до вершины, я вновь села. Отсюда недавно, наверное, было очень хорошо видно всё это адское представление. Сейчас же видно лишь приближающийся рассвет. Тони. Жив ли он вообще? Надо же, а ведь я не видела Америку! Я не видела, как она раскалывалась на кусочки! Поэтому проблеск надежды ещё есть в моей душе. Мне нужно надеяться, только это может меня спасти. — Эй, Вики! — я обернулась на голос. Его источником оказался папа. Первый раз на этой планете вижу его.       Благодаря нему я и нахожусь здесь, а не там. Он важный программист, поэтому ему и не дали погибнуть. Мама говорит, что он компьютерный гений. Тем не менее, в последнее время профессия этого гения — парашютист. Он когда-то увлёкся этим, потом занялся профессионально, и в итоге превратил увлечение в работу. Всегда мечтала о таком. Папа особо никогда не занимался моим воспитанием, только развлекал меня. И очень плохо, что он застал меня в таком состоянии, потому что он никогда не сталкивался с моими слезами (тройка во втором классе не считается). Он совершенно не знает, что мне сейчас говорить, поэтому мы просто молча сидим. — Эй, смотри, какое облако! — и правда, там, куда показывал папа, плыло большое кучевое облако. Не знаю, что он нашёл в этом удивительного, но я улыбнулась. Потому что знала, что он показывает мне облако не чтобы что-то ляпнуть или отвлечь меня от грустных мыслей, а потому что сам обратил внимание на него. Он часто рассказывал, как ему нравится пролетать сквозь облака, а в детстве папа поразил меня тем, что на облаках нельзя лежать. И я вдруг подумала, что ему, наверное, очень грустно, потому что не скоро на Марсе будет разрешено просто для развлечения прыгать с парашютом, да и летательных аппаратов здесь у нас ещё нет. Папа лишился, может быть, навсегда, любимого дела, смысла жизни. Конечно, ему стоит жить ещё хотя бы из-за меня, но прыжки играли в жизни папы ключевую роль. Когда мы прилетели, и я спросила «Где папа?», мама в шутку ответила «Наверное, где-то прыгает». Я снова плачу. Когда я случайно начинаю плакать при нём, то стараюсь это скрыть как можно быстрее. Но здесь у меня не получилось. Я не смогла сдержаться. А папа просто меня обнял.       Так мы с отцом просидели некоторое время, а потом его позвали что-то настроить, и он снова оставил меня. Уже раннее утро, а я ещё нахожусь в каком-то полузабытье. Часов у меня нет. Телефон, наверное, валяется где-то, заметённый песком. Сколько ещё я сидела, не знаю, но вскоре я снова услышала шуршание песка. Как ни странно, это Миссис Джексон карабкалась ко мне. Её тонкие ноги глубоко проваливались в песок, но эта сухощавая альпинистка не видела ничего трудного в своём подъёме. Она поздоровалась и села по-турецки туда, где недавно сидел папа. Несколько минут мы хранили тишину, молча глядя в небо. Миссис Джексон нарушила молчание: — У тебя, наверное, остались там друзья, близкие? — Да. Есть несколько человек. — Возможно, и у меня тоже, — произносит миссис Джексон, тяжело вздыхая.       Я непонимающе смотрю на неё. Неудобно лезть не в своё дело. — Ну, моя история очень банальна. Вышла замуж за богатого, родила ему дочь. При разводе всё решили деньги, и девочка осталась с ним. Конечно, я пыталась её вернуть: и «похищала», как это называют, и через суд требовала. Всё безуспешно. Бывший муж, должно быть, уехал подальше от Америки. Он богат, и скорее всего тоже здесь, но… вдруг нет?       Я была просто шокирована этим рассказом. Когда люди вот так рассказывают о своём горе, ты как будто принимаешь частичку этого горя на себя. Может быть, не все люди такие, но я — да. Это называется эмпатия, и я эмпат. И ведь когда ты отдаёшь частичку своего горя эмпату, тебе становится хоть немного, но легче. Я надеюсь на то, что миссис Джексон стало легче.       По школе ходили слухи о том, что у миссис Джексон не было ни детей, ни мужа, все подсмеивались над ней втихую. Но кто же мог знать? — Я думаю, ваша дочь здесь. И вам стоит попробовать найти её. — Если ты так считаешь, я попробую, — и моя учительница географии удалилась.