Я ставлю сто баксов на то, что он гей!

Глупо было даже надеяться, что о нас не вспомнят. Пока мы увлечённо целовались в запертой наглухо кладовой, в клубе по-прежнему кипела работа, от которой мы, откровенно говоря, отлынивали, хоть и не по своей воле. - Да вас двоих только за смертью посылать, чтоб тебя! - раздался недовольный голос Мартина, администратора клуба, из-за двери. - Дин! Где этот грёбаный портвейн или на кой хрен ты туда полез?! Ник, тебя на кухне уже... - ручку подёргали с той стороны, следом раздался звон битого стекла, звук удара ногой в стену и сдавленное ругательство. - Только не говорите, что вы, придурки, дверь захлопнули! С большим неудовольствием оторвавшись от губ со вкусом мятной жвачки и выпустив пальцы из его волос, я, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно более нормально, без предательской хрипотцы и придыхания, ответил: - Прости, Мартин, но мы, похоже, застряли. Как оказалось, я зря старался не выдать нас. Администратор, громко ругаясь и костеря всё на свете непечатными выражениями вперемешку с тюремным жаргоном, уже уходил, не слишком заботясь выслушать ответ. Никто из нас особо не расстроился. Нужные продукты, скорее всего, возьмут со склада, пока кто-нибудь не откроет дверь, а наплыв в это время уже не такой сильный. И меня, и Дина сейчас вполне можно заменить кем-нибудь - бармены здесь работают в паре, а отсутствие одного официанта больше не катастрофа. Честно говоря, мне было уже всё равно, как там работа. Гремящая в баре музыка будто чувствовала моё распалившееся настроение, отражалась от стен, проникала внутрь герметичной черепной коробки. В зале сегодня звучали бессмертные и разбитные Sex Pistols. Как нельзя кстати. Я чувствовал, что он не отстранялся. Сильные жилистые руки никуда не ушли, прерывистое возбуждённое дыхание мягко щекотало кожу и волосы на виске. В кромешной темноте ощущения сильно обострились, поэтому эффект от близости человека, который с каждой минутой нравится мне всё сильнее, был просто потрясным, схожим с действием умеренной дозы алкоголя или экстази: хотелось смеяться во всю мощь лёгких, мурлыкать и тереться, как гигантский кот, целоваться и буянить, хотелось умолять остановить мгновение, хотелось сделать что-нибудь эдакое, запоминающееся на всю оставшуюся жизнь. И я это сделал. Придвинувшись ближе, я взъерошил его и так наверняка всклокоченную мною же густую шевелюру, провёл носом по линии скулы (понятия не имею, как различил её во мраке), поцеловал за ухом и наконец признался в том, о чём давно молчал: - Я, кажется, влюбился... - и, подумав мгновение, добавил: - засранец. На мгновение в кладовке застыло молчание, нарушаемое грохотом толпы и музыки вперемешку с нашим собственным дыханием. А потом... Смех, больше похожий на психический хохот, вырвался первым. Вырвался одновременно, у обоих, и это было невероятно. Я понимал, что счастлив. Понимал, что Дину хотелось того же, что он под тем же кайфом, что пока у нас есть время, мы просто обязаны использовать его. И поэтому совершенно не думал, когда притянул его к себе за воротник форменной рубашки, пока остатки поредевшей толпы наслаждались ранним утром и танцевали под одну из моих любимых песен, обрывки которой было слышно здесь.

...I'm not your steppin' stone

- Два грёбаных психа, - вякнул внутренний голос, - парочка голубых шизофреников. - Да пошёл ты, - ответил ему я.

***

Из кладовки нас выпустили в половине пятого утра, предварительно устроив головомойку за то, что закрыли дверь. Мартин, который освободил нас, в ответ на наш с Дином общий хохот просто покрутил пальцем у виска. Помогавший ему официант по имени Стивен понимающе подмигнул и взял Мартина за руку. - Классный засос, Ник! - хохотнул он. Я тут же рефлекторно застегнул верхнюю пуговицу на рубашке под самое горло, чувствуя, что краснею. Так и знал, что следы останутся. В этом и минус поцелуев в шею - очень приятно и, увы, не менее заметно. Позже, стоя без майки в ванной, я осторожно трогал кончиками пальцев «дорожку», идущую от подбородка до левой ключицы, и довольно улыбался во все тридцать два. У этого нереально здоровского вечера, к сожалению, была и приличная ложка дёгтя. Энди так и не вернулся утром, поэтому узнать, что случилось с Энтони, мы не смогли. Оставалось только надеяться на лучшее и строить теории. Среди персонала этот человек пользовался уважением, несмотря даже на то, что красил глаза и ногти лучше, чем моя бывшая. А среди персонала, повторюсь, были заключённые. Бармен был для них живым символом трезвости, несмотря даже на то, что начинал употреблять. У меня не было времени принимать участие в каких-то разговорах, но, оказавшись пару раз невольным слушателем, я пришёл к выводу: судьбой Энтони обеспокоен весь бар. Коллектив, к слову сказать, был дружным. То ли Энди ясно дал понять, что не потерпит никаких проявлений конфликтов, то ли они находили что-то общее между собой, все вместе цепляясь за свой шанс, но за всю смену я не услышал ни одной ссоры или просто едкого комментария в чью-нибудь сторону. Во всех других кафе, клубах и барах, где мне приходилось работать, скандалы были постоянно и не считались чем-то из ряда вон выходящим - то официантки что-то не поделили, то повара на кухне орали друг на друга матом за недожаренный ломоть мяса, то хозяин и администратор спорили на весь коридор. Поэтому атмосфера приятно удивила. В конце смены многие даже запомнили моё имя и прощались как с приятелем.

***

Понятное дело, в наших с Дином отношениях после того вечера очень многое изменилось. Когда кайф прошёл, мне, признаться, стало немного стыдно из-за своего признания. Но это чувство быстро испарилось - я увидел то, что меня сильно ободрило и порадовало. Он больше не надевал капюшона, когда вышел на улицу. Словно перешагнул ещё одну ступеньку на лестнице, ведущей к нормальному существованию в социуме. Это был явный прогресс - капюшоном Дин старался оттеснить себя от незнакомых людей, которым не верил и которых боялся. В его психическом состоянии есть так называемый триггер - спусковой крючок. Люди с ПТСР, вызванным пережитой войной, могут бояться всего, что с ней связано - от звука автоматной очереди до людей в форме. Это и есть их триггер. У тех, кто пережили насилие, триггером могут быть люди, похожие на их обидчика или орудие, которым оно осуществлялось. Столкновение со спусковым крючком равно приступу сильнейшего страха и паранойи, навязчивых и внезапных воспоминаний, связанных с травмирующим событием. Триггером Дина были люди. Вполне логично - как можно доверять незнакомым, когда предал родной человек? Люди с афганским синдромом стараются всеми силами избежать триггера, но так как полностью оградить себя от социума Дин не мог, то ставил барьер при помощи капюшона, так или иначе скрывающего людей от него. Спросите, с чего я это взял? После упоминания Энди вьетнамского синдрома, я всерьёз этим заинтересовался и решил изучить соответствующую тематическую литературу - пару книг по психиатрии, где более или менее понятно для незнакомого с медицинскими терминами человека описывалось это явление. Мисс Крейг, конечно, с радостью мне помогла. Вникнув в проблему, решение найти намного проще. Конечно, в раннее субботнее утро людей на улице практически не было. Те немногие, с которыми мы столкнулись, не особо обращали особого внимания на подростков, то ли загулявших до шести утра, то ли ещё непонятно что забывших на улице, и шли по своим делам. Но даже несмотря на то, что за весь путь до станции метро мы встретили человека четыре, Дин был напряжён до предела. Я, наплевав на мнение и так немногочисленных прохожих, крепко взял его за руку и ободряюще сжал. Серебряные глаза смотрели на меня с благодарностью. - Не дрейфь, - улыбнулся я. - Ты не один. Он несмело, явно с трудом перебарывая натянутые нервы, улыбнулся в ответ. В вагоне метро народу было больше, и он не выдержал, натянув капюшон обратно. Я не винил его. Кусок ткани был для него щитом. Вы бы не чувствовали себя неловко, оставшись без привычного средства защиты? Его кисть я не отпускал. Дин был не против, привычно положив голову мне на плечо и задремав. Мнение людей его вообще мало интересовало. А ведь они косились в нашу с ним сторону, будто в конце вагона сидели как минимум два птеродактиля. Причём говорящих о мировой экономике и вяжущих носки. На секунду в голове проскочила безумная мысль поцеловать его прямо в вагоне метро - всем назло. Но я затолкал этот детский протест подальше. Пусть смотрят хоть до крови из глаз. Это наше дело, но провоцировать никого не нужно. После слов, сказанных мною в кладовой, изменилось многое. Зная, что влюблённость взаимна, человек обычно радуется до безумия и делает всякие глупости. Я всегда скептически посмеивался над этим в книгах, пока не влюбился сам. Первой нашей глупостью был этот день. Знаете, как здорово заснуть на рассвете и проснуться ближе к вечеру, вдыхая тот самый, будоражащий кровь в венах запах? Как здорово смотреть какой-то фильм и не запомнить хоть примерно сюжет, потому что большую часть вы целовались и ласкали друг друга? Знаете, как весело поливать друг друга ледяной водой из душевых шлангов, чтобы потом, мокрые до последней нитки, но очень довольные, вытирать лужи по всему дому? Как смешно с головы до ног окатить Энди, так невовремя зашедшему? И не менее весело слушать его ругань, пока он в одних трусах пытается отпарить утюгом мокрую одежду. Потому что стучаться надо, когда у нас в руках два душевых шланга! - Придурки! Ещё и не сговариваясь! - злился Уилсон. - Ладно Дин, от него я этого мог ожидать, он тот ещё засранец, но ты, Ник, показался мне взрослым человеком! Мы, переодетые в сухое, бессовестно ржали. К слову сказать, после случая с холодной водой из шланга Энди всегда стучался, прежде чем зайти.