Вишневый

Ваня заснул под утро… И встал через пару часов из-за кое-кого. Он ушел в мир Морфея, оставив телефон лежать на подушке вместе с многострадальной головушкой, подле уха. Поэтому не удивительно, что он, после того, как заверещал мобильный, вздрогнув каждой частичкой тела, свалился на холодный пол. Проснулся окончательно он уже возле кровати, протирая заспанные глаза. До слуха доносился неприятный вой телефонного звонка, отчего сначала подумалось, что это с похмелья так бывает (вой в ушах), но вспомнив, что он вовсе и не пил, вытянул голову и посмотрел на свою кирпич-Нокиа. Ваня взял ее в руки, присев на полу, и посмотрел на экран: „Альфред“. Не удивительно. Кто может еще позвонить в шесть утра? — Альфред. Кто может придти в гости в два часа ночи? — Альфред. Зло нажав на зеленую трубку, Иван приложил телефон к уху и гаркнул: — Ты на часы смотришь?! — Что? Сейчас три часа дня! Что ты на меня орешь?! Я не виноват, что ты дрыхнешь до трех! — У меня сейчас шесть утра, Альфред, — с наигранным спокойствием начал Иван, срываясь на имени собеседника. — Ох, я забыл, — на том конце послышался шлепок (ладонью об лоб), — Я звонил по другому делу. Короче, у нас внеплановое собрание. — На счет чего? — На счет странностей в здоровье стран… — Я приду! — Время и место скину по СМС, — сказал последние слова Альфред и сбросил трубку. «Отлично! Теперь я узнаю, что за херня со мной творится. А утешает то, что не меня одного мучают эти непонятные „переизбытки женских гормонов“. Но если это у всех стран, то, что это может значить? Мы все потихоньку превращаемся в женщин?» Долго думать и забивать себе голову ерундой Россия не стал, натянув на себя связанный Оленькой свитер и брюки, он спустился вниз. Пока шел, несколько раз споткнулся на ровном деревянном полу, всадив себе пару заноз в босые пятки. Пришлось возвращаться обратно в комнату и искать свои носки. В его спальне был настоящий беспорядок, как у любого нормального (ненормального) мужчины. На столе валялись кучи бумаг, разбросанные в разные стороны, в глубинах документов можно было откапать чашки три от давно выпитого чая. Одежда была где угодно, но только не в шкафу. В нем висела только летняя одежда, да и та уже валялась, хотя бы до нее у Вани дошли руки, чтобы убрать ее в шкаф на зиму. Посмотрев все углы своей небольшой комнаты, он откапал пять носков и все они были разные. Выбрав из них наиболее похожие, натянул их и вышел обратно. Спустившись вниз, он никого не обнаружил, даже Наташи, которая приехала к нему погостить. А больше тут никого и не могло быть, кроме того же Гилберта, который, как вы уже знаете, в гостях у Людвига. Иван был рад, что наконец сплавил такую „ШахереВзаду“, как Гилберт, хотя, когда тот уехал больше, чем на три дня, он по нему тосковал и звонил тому, как ревнивая женушка, чтобы тот приезжал домой немедленно, на что получал пьяные ответы на немецком. Живот безнадежно заурчал, требуя еды. Ваня открыл полупустой холодильник и начал рассматривать его содержимое. Два наполовину засохших кусочка вареной колбасы на блюдечке; трехлитровая банка, с когда-то парным, молоком, которого было только на дне, не хватив и на полстакана. Наверное, ее поленились допить, а потом мыть ее за собой; лимон, уже как два месяца пролежавший без проку, планировалось добавлять в чай; и такая же трехлитровая с закрученными огурцами. У Вани сразу потекли слюни на долгожданную еду, он быстро выгрузил уже открытую банку и откусил первый огурец, а потом второй и третий, не заметив, как съел все. — О, ты чего не спишь? — донесся голос возле входа на кухню в виде арки. Иван обернулся, дожёвывая последний огурец. — Гилберт? Я же звонил и ты спал, — с набитым ртом удивился он. — Я спал в самолете, — хмыкнул Гилберт, присаживаясь на соседний стул, посмотрев на пустую банку огурцов, — Ты все это съел? Ты часом не беременный — так много соленого уплетать? — Ага, беременный, от тебя, — кивнул Иван, откусывая закрутку. — Мало ли, но я не против детишек, — поддержал шутку Гил, наблюдая, как тот ест. На это заявление Россия покрутил у виска и встал, направляясь к раковине, прихватив с собой и банку. — Допей молоко в холодильнике, а то оно протухнет, — сказал Ваня, настраивая теплую воду. Гилберт встал с места и направился к холодильнику, выпив остатки прямо из банки. — Если мне скрутит живот, будешь печь пироги в качестве извинения, — сказал альбинос, ставя еще одну пустую банку возле раковины. — Стой, — сказал Ваня, перестав намывать банку. Гилберт покорно остановился возле него. Россия втянул воздух носом и нахмурил брови в задумчивости. Ему вдруг показалось, что пахнет шоколадным какао. Откуда, спрашивается, какао? Он года два его не пил, да и дома его с роду не было, а тут вся комната провоняла. — Чувствуешь этот запах? — спросил Ваня, продолжая принюхиваться, — Приятный. — От тебя - да. — Чем? Какао? — спросил он, нюхая свой свитер. — Нет, вишней. — Да здесь все какао провоняло. — Здесь все вишней провоняло, — смотря на Ивана с расширенными зрачками, сказал Гилберт. — Гил, ты чего? — он напугался такого взгляда и ближе подошел к альбиносу, всматриваясь в его глаза. Прус накинулся на русского, вцепившись в его свитер и уткнув свой нос в его шею, втягивая его запах и закатывая глаза. Иван опешил, опять принюхавшись и поняв, что какао пахнет от Гилберта. Он провел по его пепельно-белым волосам и уткнулся носом в его волосы, так же, как и он, втягивая в себя его запах какао, как наркоман и доза. — Вишневый, — прошептал альбинос, лизнув его шею, — сладкий. Прозвучало жужжание телефона, которое вывело из транса обоих. В глазах появился осмысленный взгляд и они отшатнулись друг от друга. — Черт, Вань, не брызгайся ты больше этой вишней, — отводя взгляд, сказал Гилберт. Иван же взял свой телефон, где была СМС от Альфреда с местом и временем, а еще просьба: «Возьми с собой „Пруссию“»