Бесконечная тоска

В опустевшую квартиру Ямазаки возвращается к ночи. Выпивший, но еще слишком трезвый для своего обычного состояния. В голове мешаются мысли. Чувства стыда и вины за свою выходку спорят со злостью и раздражением. Он не понимает, как Нанасе может бросить все и уехать. Бросить Рина! Это немного выбивает из равновесия и выводит из себя. Соске, слегка шатаясь, идет в комнату, но не находит там никого. Пусто так же и во всем доме. Нет белой зубной щетки в стаканчике у зеркала в ванной, большой кружки с изображением моря на столике в гостиной рядом с книгой, которой тоже нет, и той-самой-фотографии на стене напротив кровати. Харука собрал свои вещи с такой педантичностью, не оставив даже мусора, словно хотел уничтожить малейшее напоминание о себе. Ямазаки садится на постель и смотрит на пустую стену перед собой. Все это кажется нелепой шуткой. Почему-то до конца не верится, что Нанасе и правда уехал. А ведь Соске даже не помнит, когда тот упаковывал вещи, хотя такое было бы трудно не заметить. Он упирается локтями в колени и обхватывает голову ладонями, сжимая порядком отросшие волосы между пальцами. Растерянность бежит слабой дрожью по телу и вводит в оцепенение. Соске чувствует себя брошенным посреди огромного океана... океана боли и тоски, в котором они так долго тонули вместе. Но, видимо, Нанасе слишком независимый пловец, чтобы плыть с оглядкой на кого-то. Ямазаки же не знает, что делать. Да и не хочет, потому что его якорь давно врос в самое дно. Нет, он не сбежит, не бросит Рина. Не сможет. Он сидит так всю ночь, совсем не замечая времени и колющей в мышцах боли от долгой неподвижности. От этого немеет не только тело, но и что-то внутри, принося неправильное облегчение. Рассвет заглядывает в комнату робкими лучами, освещая частички пыли, что сонно кружатся в воздухе. Ямазаки с трудом поднимается, хрустя протестующими суставами, и уходит прочь из этой стерильной и слишком одинокой квартиры. Буквально в дверях сталкивается с низеньким мужчиной из агентства, который подтверждает, что бумаги на продажу уже месяц как подписаны и, нет, бывший владелец не оставлял свой новый адрес. Вспыхивает вялая злость. Соске раздраженно шикает и отправляется на работу, нервно вдавливая педаль газа в пол. Странная жажда действий преследует весь день и не находит выхода, копясь напряжением. К себе домой он едет медленно и долго стоит, уткнувшись лбом в холодную дверь и закрыв глаза, не решаясь зайти туда, где не был ни разу за весь прошедший год. Замок легко поддается движению ключа, приглашающе щелкает. Ямазаки замирает на пороге распахнутой двери. Сердце бьется неровно, а ладони становятся влажными. Вдохнуть и то больно — кажется, даже воздух здесь намертво пропах Рином. На конечности словно гири повесили — двигаться невероятно тяжело. А еще тихо. До звона. Соске горько кривит губы и осторожно прикрывает за собой дверь. Не раздеваясь, обходит комнаты, подолгу задерживаясь на месте и касаясь кончиками пальцев до першения в горле знакомых вещей. Вот круглая подушка слишком яркого красного цвета, что Рин так любил обнимать, скрещивая ноги на диване и щелкая пультом каналы с такой скоростью, что рябило в глазах. Вот дурацкая и какая-то кривая на морду панда, которую Соске для него выиграл в не менее дурацком аттракционе. Мацуока еще долго ржал, говоря, что морда у нее, как и у Ямазаки спросонья. Его расческа с парочкой длинных волос, выдранных при излишне активном расчесывании. Глупая шевелящаяся статуэтка танцовщицы в гавайской юбке с отпуска, где Соске ужалила медуза. Связка ключей, которые Рин все время забывал и терял в самых неожиданных местах. Горшок с цветущим кактусом... единственный "цветок", что Мацуока согласился принять от него, обычно ворча, что он не девушка, чтоб ему еще и букеты дарили. Можно перечислять бесконечно, ведь каждая вещь, каждая мелочь — все — хранит их общие воспоминания. Соске берет фотографию, где они оба в полицейской форме, счастливые, только заступившие на службу, и падает спиной на кровать, сминая покрывало. Касается стекла, под которым глянцевая щека, и мечтает хотя бы воображением ощутить мягкость и нежность кожи. Он прикрывает глаза и начинает вспоминать минуты, часы близости здесь, на этой кровати. Изгибы тела, сбитое дыхание, блестящие капельки пота... и хриплый, севший от частых стонов голос, зовущий по имени. Внезапно не хватает воздуха и Ямазаки почти задыхается. Здесь слишком много Рина... Соске встает, ставит на место фотографию и идет на кухню, смутно помня, что где-то была бутылка начатого сакэ. На удивление в холодильнике находится не только она и еще две бутылки хорошего виски. Он полностью забит едой и не нужно быть гением, чтобы понять, откуда она. Ямазаки оглядывается уже совершенно другим взглядом и теперь ясно понимает, что в доме излишне чисто. Нет следов погрома, что он оставил, пыли, что неизбежно должна была скопиться за это время и вещей, что всегда небрежно валялись где попало. Соске сползает по стене на пол и истерически смеется. Чертов Нанасе! В этот вечер он напивается так, что рвет желчью, но снова заливает в себя алкоголь, будто желая заспиртовать все болезненные воспоминания. На утро дико болит голова, а желудок крутит и пылает. Но Ямазаки встает рано, кое-как тушит пожар в животе, запивая обезболивающе минералкой, и принимает почти ледяной душ. Смотрит в зеркало, упираясь руками в раковину, и разглядывает себя с безразличным отвращением. Черты лица сильно заострились, а кожа имеет нездоровый цвет, от чего щетина выглядит еще более неряшливо. На глазах полопались сосуды, расползаясь красными трещинками по белку, а под ними — черные синяки, которые, кажется, уже никогда и не пройдут. Волосы опустились уже настолько с последней стрижки, что мешаются и неприятно колют веки. Побелевшие и потрескавшиеся губы от увиденного кривятся в презрительной усмешке. Он берет станок и бреется с каким-то особым ожесточением, пару раз сильно порезавшись. Сегодня Соске вообще собирается особенно тщательно. Выглаживает стрелки на брюках, находит аккуратные запонки с прозрачными бирюзовыми камнями, что выбрал ему Рин под цвет глаз, и даже пытается уложить волосы. Ведь сегодня у него свидание... Через полчаса он уже на месте. В руках букет алых лилий, что так напоминают ему огненные волосы любимого. Ямазаки опускается на корточки перед серой плитой, на которой цифрами выбита такая короткая жизнь и осторожно кладет цветы. Проводит пальцами по надписи, царапая чувствительные подушечки о дорогое имя. — Здравствуй, Рин... — хрипло выдыхает он непослушными губами. В мраморном стаканчике у надгробия — цветы. Растрепанный и подзавявший букетик каких-то мелких белых соцветий, повязанный отнюдь не ленточкой. Хрупкие стебельки ненадежно скрепляет металлическое кольцо брелка с небольшим голубым дельфинчиком. Соске раздраженно выдергивает несчастную цветущую зелень и распутывает кольцо, отбрасывая уже испорченные цветы в сторону. Смотрит со смешанными чувствами на голубую рыбину на ладони. Ведь с нее все и началось. Если бы Нанасе тогда не забыл у него ключи, навряд ли этот год они прожили бы вместе. Никто бы не возился с ним все это время, слушая пьяные бредни всю ночь, не готовил бы для него и не помогал с перевязкой. Все бы закончилось в первую же ночь после похорон, останься он тогда один — в этом Ямазаки уверен. Только чувствовать себя благодарным он не позволяет. Злость на Хару с каждым таким жестом все сильнее. Если бы мог, он нашел бы Нанасе просто для того, чтобы хорошенько встряхнуть и высказать все, что думает по поводу его этой лицемерной заботы. Зачем ему полный холодильник еды и свежая постель, как прощальный жест? Соске сжимает кулак и пластмассовые плавнички впиваются в ладонь. Он поднимает для замаха руку, собираясь выбросить к чертям этот дурацкий брелок, которым Харука решил поставить точку в воспоминаниях о Рине... и останавливается. Костяшки белеют от напряжения, а Ямазаки жмурится, стискивая челюсть, и обессиленно выдыхает. Не получается... У него не получается расстаться даже с такими воспоминаниями. Ведь у него, кроме них, ничего и нет. Еще одна нить, связывающая его с Рином, оборвалась с отъездом Нанасе, который пусть и раздражал, но был живым напоминанием того, что все, связанное с Мацуокой, Соске не привиделось. Брелок отправляется в карман. Он отдаст его Хару при встрече. Почему-то кажется, что она обязательно случится... Ямазаки еще долго сидит там, где навсегда похоронена большая часть его души. Он говорит-говорит-говорит. Много. Обо всем и ни о чем. Только сейчас приходит понимание, что рассказывать особо и нечего. События года застелил алкогольный туман, проглатывая и смазывая воспоминания. Об этом Соске тоже говорит, не чувствуя вины за то, до чего себя довел. Рассказывает даже, как по-пьяни переспал с Нанасе... дважды. И о том, что слишком уж хорошо помнит последнюю ночь... и за это немного стыдно и мерзко от самого себя. Когда слова заканчиваются, Соске все еще продолжает сидеть, наблюдая ленивый бег облаков по бледному небу, и чувствует опустошение и немного облегчения. Нет, боль все так же режет по сердцу, но уже привычно и будто бы отстраненно, словно старый неправильно сросшийся перелом, что напоминает о себе при любом неосторожном движении. Во рту стоит едкая горечь, а давление в затылке усиливается, от чего звуки доносятся как сквозь вату. Ямазаки в последний раз касается выбитой на плите надписи и отправляется домой, только в задумчивости приезжает совсем не к себе. Эта привычка возвращаться к дому Нанасе неприятно царапает нервы. Пальцы сжимаются на руле так сильно, будто желая выдрать, Соске утыкается в него лбом и стискивает зубы до скрипа. Одиночество, что все это время сводило с ума, будто усиливается вдвое, заставляя глухую тоску и жалость к себе накатывать новой неконтролируемой волной. Как же трудно дышать... Без Нанасе оказывается на удивление тяжело в первое время. Соске уже и забыл, каково это: самому покупать продукты и что-то готовить, убираться в квартире и оплачивать счета, не забывать ставить будильник и самостоятельно гладить свою форму. Поэтому в первые месяцы в жизни Ямазаки царит полнейший хаос из пустых бутылок пива, не вынесенного мусора, заказной еды и беспорядка не только во внешнем виде, но и в чувствах. Соске все пытается вспомнить, как и когда Харука все успевал. Почему-то он не помнит этого меланхоличного парня ни за готовкой-уборкой, ни даже просто сидящим с книгой в гостиной, хотя точно знает, как это было. На самом деле Ямазаки не помнит даже его лица и это уже ненормально. Они знакомы не один год, Соске прекрасно знает, что у него темные волосы и синие глаза, обычное безучастное выражение, а ростом он совсем немного ниже Рина, но сложить все это в общую картину никак не получается. Ямазаки ищет в квартире его фотографии, но не находит. Это не удивительно, ведь, ревнуя Мацуоку, он и видеть не мог раздражающего Нанасе еще и у себя. Теперь же это кажется проблемой, потому что потребность вспомнить похожа на наваждение. В итоге он слишком часто думает об этом, почти наравне с мыслями о Рине, но перед глазами лишь опущенная голова и тонкие, исхудалые руки, ловко наматывающие бинт. А через полгода приходит открытка... Самая обычная с изображением океана и без обратного адреса. Лишь несколько марок да короткая надпись ровным почерком: "21:00 Каждый закат такой разный". Соске на это криво усмехается, борясь с желанием рассмеяться. У Нанасе все не как у людей, даже приглашение и то выглядит бредово. В том, что это именно приглашение, он даже не сомневается. Пляж на открытке хорошо ему знаком — точно такой же стелется на одной из их совместных фотографий с Рином. Какая горькая ирония, что Харука отправился "начинать все заново" в место, где мечтал жить Мацуока. Значит, так и не смог оставить прошлое, что бы там ни говорил... Выбить на работе выходные довольно просто — он не ездил в отпуск уже очень давно. Соске не берет с собой вещей, торопясь заказать билет и выехать в тот же день. Возможно, он боится передумать и задаться вопросом, для чего вообще туда едет. Но вот он уже в Австралии — солнечной стране, омытой океаном. Ямазаки ощущает себя здесь неуютно и неуместно, только все равно идет к указанному пляжу, натягивая кепку на глаза. До назначенного времени еще далеко, но он терпеливо ждет, чувствуя необъяснимое смятение и даже волнение. Нанасе он замечает издалека. Тот медленно бредет по берегу, зарываясь босыми ногами в песок, а его взгляд блуждает по сторонам, словно выискивая кого-то. Но Соске сидит в отдалении, скрытый лестницей от посторонних глаз, и смотрит на парня, совершенно не узнавая. Харука какой-то слишком яркий, как вырезанная из глянцевого журнала картинка. Ямазаки жадно ловит каждое плавное и уверенное движение и понимает — это не его Нанасе. Этого человека со спокойным лицом и затаенной улыбкой в уголках губ он просто не знает. На его фоне Соске кажется себе потрепанной временем черно-белой фотографией в старом альбоме, который забыли в коробке при переезде. Тем больше ощущение собственной неуместности. Потому он не делает попыток дать знать о своем присутствии, наблюдая, как невысокая фигура с красиво очерченными мускулами неторопливо заходит в воду, чтобы вмиг сорваться в стремительное скольжение, скрываясь в волнах. Только тогда он встает и подходит к оставленным на берегу вещам. Роется в карманах, находя голубого дельфинчика на брелке, которого все это время носил с собой. Медлит для того, чтобы в последний раз пройтись пальцами по гладкой неровности плавников, словно прощаясь, кидает его поверх одежды и торопливо уходит, не оборачиваясь. Это не его мир и он здесь лишний. Так будет лучше...