Бесконечная тоска

Фотография в простой синей рамке – вот и все, что напоминает о Рине в этом доме. На ней Мацуока, улыбаясь во весь свой акулий оскал, навалился на недовольного чем-то Нанасе. Словно кадр из другой жизни, далекой и нереальной. Соске невольно смотрит на снимок каждый день, тем более что он висит прямо напротив кровати. Он никак не может понять, что здесь делает, в этой пропахшей скумбрией квартире. Месяц, проведенный в больнице, не оставил в памяти практически никаких воспоминаний, кроме жара, боли и отчаяния. В руках баночка обезболивающего. Он пьет его регулярно, но боли в его существовании не становится меньше. Рин… Белый кругляш падает на ладонь. …как же я… Еще два выпадают следом. …скучаю. На ладони уже горсть, на которую Соске некоторое время просто смотрит. – Что ты делаешь, Ямазаки? Спокойный голос режет слух, заставляя Соске с раздражением посмотреть на вошедшего в комнату Нанасе. – Больше двух нельзя принимать, но если тебе так больно… Ямазаки кривится, ссыпая таблетки обратно в банку, оставляя лишь одну. – Просто нечаянно высыпал, – говорить ничего не хочется, но оправдание вылетает само собой. Во взгляде Нанасе ни осуждения, ни жалости, лишь нервирующее понимание и безграничная тоска, запрятанная глубоко в синеве глаз. Он ни разу не упрекнул Соске ни за то, что в тот день вытащил его, истекающего кровью, из душа, ни за месяц беготни в больницу (пусть Соске и не просил об этом). Даже привезя невменяемого Ямазаки после выписки к себе, Нанасе просто сообщил, что теперь он останется здесь, пока рана не заживет. Надо сказать, Соске было в тот момент настолько все безразлично, что он даже спорить не стал. Эта апатия, навалившаяся на него после тяжелой лихорадки, не отпускала до сих пор. Вот уже почти две недели. Внутри все замерло, будто в ожидании взрыва. Словно там была бомба замедленного действия, чье тиканье отмеряется ударами сердца. Этот ненадежный таймер могла ускорить любая мелочь, любое воспоминание… И неясно, что тогда произойдет. – Тебе стоит быть внимательнее, Ямазаки, – говорит Харука своим ничего не выражающим голосом. – Рин бы не хотел, чтобы ты опять попал в больницу… Обед уже готов, – после паузы добавляет он и выходит, не дожидаясь реакции. Рин бы не хотел… Кто бы знал, как часто в последнее время Соске слышит это и как сильно его это раздражает. Что Нанасе может знать о том, чего хотел, а чего не хотел Рин? Что он может знать об их отношениях?! Идиотская фраза, которой Харука пытается заставить Ямазаки что-то делать. И почти выводит из себя то, что Соске после этого послушно пьет лекарство и идет обедать, хотя вкус еды ему давно кажется тошнотворным. Пусть Нанасе сколь угодно отменный шеф-повар, Ямазаки все равно едва наизнанку не выворачивает. Особенно от частых блюд со скумбрией – вкус этой рыбины кажется чуть ли не протухшим. Но Соске ест, неловко пользуясь еще непослушной правой рукой. Он даже не выпивает из-за чертового обезболивающего… Но подобное послушное поведение не может продлиться долго. Проходит еще немного времени, как Соске ощущает: изнутри его что-то грызет. Какое-то неприятное чувство дергает все нервные окончания, заставляя внезапно вскакивать и бесцельно мерить комнату резкими шагами, подобно загнанному в западню зверю. В итоге банка с таблетками летит в мусорку, а Соске почти сбегает из квартиры, стены которой давят на него. Долго бродит по улицам, неосознанно проходя все те места, где часто бывал с Рином, пока не оказывается возле дома Мацуоки. Около до боли знакомой двери душа будто бы крошится на части, а оставшиеся куски сыпятся в бездну. Ямазаки бежит от этого чувства прочь, не разбирая дороги, но от этой боли внутри, от одиночества никуда не спрятаться. И Соске снова пьет, лишь бы забыть, не помнить и не чувствовать. А после по привычке заваливается к Нанасе, уже не возвращаясь к себе домой. Несмотря на поздний час Харука не спит, сидя в гостиной с какой-то книжкой. Он выглядит таким спокойным и безразличным, будто ничего и не случилось, и пьяный Ямазаки тут же цепляется к нему. Претензии звучат глупо, Соске путается в словах и скачет с одного на другое, но продолжает выплескивать на парня все, что гложет его изнутри. Хару же молча выслушивает все оскорбления, а когда Соске начинает совсем уже шатать, и обвинения стихают до бормотания, помогает Ямазаки дойти до кровати. А сам потом не спит всю ночь, невидящим взглядом уставившись на страницы раскрытой книги. Поутру Нанасе, как ни в чем не бывало, снова помогает хмурому и ни черта не помнящему Ямазаки с обработкой раны и перевязкой, готовит завтрак и уходит на работу. Однако одной такой выходкой дело не заканчивается. Соске словно задается целью спиться окончательно. Он едва выдерживает пару дней, чтобы не напиться в хлам. Теперь каждый подобный раз сопровождается вспышками злости. Ямазаки просто вываливает на Нанасе все, что накапливается в нем самом, и много-много раз обвиняет Хару в том, что тот не дал ему умереть тогда в душе. Под таким давлением проходит месяц, по окончании которого Нанасе чувствует себя чрезмерно уставшим и опустошенным. Нервы начинают сдавать даже у него, и маска спокойствия дает трещины. Ему просто хочется послать все к черту и больше не переживать ни о чем. Но плечо Соске фактически здорово и напоминает о ране лишь ноющей болью при нагрузках, а рука почти полностью слушается владельца. И Ямазаки выходит на работу. Первое время он не пьет, от чего Харука вздыхает с облегчением, надеясь, что Соске, наконец, начинает приходить в себя. Только на работе все настолько напоминает о Рине, там вся атмосфера наполнена его присутствием и воспоминаниями о нем, что не проходит и недели, как Ямазаки срывается и пьет так, как не пил весь прошедший месяц. В этот раз он не кричит и не обвиняет Нанасе ни в чем. В своем отчаянном бреду, разбудораженном такими яркими воспоминаниями о любимом, Соске снова зовет Рина, и это в сотни раз хуже обычных оскорблений. От этого тихого голоса, наполненного горечью, дрожь пробирается по позвоночнику, и совершенно нет сил бросить все и оставить как есть. Остается только смириться и терпеть. Проходит одна неделя, другая… Соске отчасти привыкает, и его пьянки становятся реже, но нисколько от этого не легче и каждая новая пьяная выходка дается Нанасе с трудом. Еще пара недель остается позади, когда Соске как с катушек слетает и избивает на работе задержанного хулигана. Его отстраняют и сажают за бумажную работу, от которой Ямазаки еще больше киснет, и его состояние снова усугубляется. Недели переходят в месяцы. Кажется, Соске уже забыл, почему начал пить, он просто тянется к алкоголю в любое свободное от работы время – это стало для него привычным. Нанасе терпит все это из последних сил, потому что говорить с Ямазаки бесполезно. В ответ можно услышать только тонну оскорблений, но и то, лишь когда он более-менее трезв. В остальное же время Харука выслушивает от обнимающего его колени невменяемого Соске сбивчивые признания Рину. Нанасе уже не может понять, кто из них двоих сходит с ума. Только послать Ямазаки не получается, потому что после того случая в душе Харука знает, что не может оставить того наедине с собой. Ради Рина, который столько сделал для него, он не может дать Соске просто так перечеркнуть свою жизнь. Рин бы этого не хотел. Нанасе думает, что таким образом хоть как-то сможет отблагодарить друга за все… Порой Хару становится настолько тяжело, что сил терпеть не остается. В такие моменты, оставшись дома в одиночестве, Нанасе уходит в ванную и, сидя на кафельном полу, завороженно наблюдает, как вода стремительно наполняет эмалированную емкость. Он кладет голову на край ванны и, опустив руку внутрь, чертит на воде замысловатые узоры. В эти минуты ему наивно кажется, что все, оставшееся за пределами этой небольшой комнаты, наполненной шумом струй, – не более чем просто бред, очень долгий кошмар, от которого нужно только проснуться и все будет снова как прежде. Будет Рин, заставляющий его улыбаться, будет привычный ревнующий Ямазаки, крутящийся неподалеку, будут редкие совместные походы в бассейн, внезапные ночные вылазки и множество тех мелочей, которые и наполняли жизнь Хару смыслом. Но ничего этого больше нет. Только сбрендивший Ямазаки, как заклинание повторяющий имя Мацуоки, только пустота внутри и отчаяние, только жизнь, лишенная света… И вот уже пальцы чертят на качающейся глади воды родное имя, и вскоре вторя линиям его шепчут и губы. Хару вовсе не волнует, что своим бормотанием он сейчас похож на Соске. Перед глазами сквозь навернувшуюся пелену влаги стоят картины прошлого, от чего сердце сжимается в безграничной тоске, в которой можно захлебнуться. Шороха открывающейся двери он не слышит, зато щелчок закрываемого замка заставляет парня вздрогнуть и обернуться на звук удаляющихся шагов. Отчего-то неприятно, что Ямазаки, по-видимому вернувшийся с работы раньше обычного, видел его в такой момент. Из-за этого желание послать все куда подальше только усиливается. А Ямазаки начинает вести себя странно. Он вдруг резко перестает пить, чаще задерживается на работе, а потом и вовсе пропадает на три дня. Без Соске неожиданно легче дышать, и Харука гонит от себя беспокойство, но чувство тревоги только растет с каждым часом. Он уже решает, что обязательно позвонит Ямазаки на работу, как тот неожиданно является. Ночью, когда Нанасе уже спит. Харука даже не сразу понимает, что его разбудило, и не успевает испугаться, как чувствует уже привычный перегар и различает в полумраке растрепанную темную макушку. Пьян. Снова. Выдержки возиться с ним не хватает, и Нанасе пытается сдвинуть навалившегося на него парня, чтобы уложить того в кровать. Но Ямазаки неожиданно настойчив и только сильнее вдавливает Хару в футон. Нанасе замирает, чувствуя первое уверенное прикосновение чужих губ к шее. Поцелуи оставляют на коже влажную дорожку, которую неприятно холодит. Хочется поежиться и стереть эти следы, только от чего-то перехватывает дыхание и суставы сковывает напряженным ожиданием. Хару еще верит, что опьянение возьмет свое, и Ямазаки как обычно вырубится. Потому он смотрит в потолок, пока губы продолжают покрывать полотном поцелуев плечи и грудь, и пытается не думать о происходящем. Его пугает, что Соске молчит и не зовет Рина как обычно. Словно из-за этого ситуация приобретает какой-то иной смысл, но Харука старается об этом не думать. Ямазаки очерчивает языком выемку между ключицами, слегка прикусывает выступающие косточки. Большие ладони оглаживают бока, царапая огрубевшей кожей, но именно от этой ласки по телу Нанасе вдруг пробегают мурашки, заставляя выгнуться и судорожно поджать пальцы на ногах, сдерживая прерывистый вздох. Харука теряется от своей реакции и ерзает, пытаясь отстраниться, на что Соске что-то невнятно ворчит ему в шею и крепче обхватывает за бедра, прижимая к себе. И все же в касаниях Ямазаки столько глубокой нежности, она качает в своих объятьях, невольно заставляя забыться… и неизбежно вновь почувствовать горечь от того, что Рина, которому предназначается вся эта ласка, больше нет. От этих мыслей хочется сбежать, скрыться хоть на мгновение, чтобы стало не так больно дышать. Но все, что Нанасе может – лишь опустить веки и прислушаться к собственным рваным вдохам. Запущенные, волосы Соске неряшливо отросли и теперь щекочут, отчего Харука напрягает мышцы живота и слабо дергается. Горячие руки повсюду, они ласкают, вычерчивают линии тела и словно растапливают безразличие, прилипшее как вторая кожа. Нанасе уже может точно сказать, сколько мозолей на этих ладонях, он ощущает даже давний, почти заживший порез на левой руке, на котором треснула корочка, отчего она царапает сильнее всего. Все это настолько приятно, что впору чувствовать вину – и она начинает медленно закрадываться в душу, но теряется под новой волной острого возбуждения, когда Соске стягивает с него шорты и прикасается к члену. Харука не может поверить, что этот тяжелый стон низким с хрипотцой голосом принадлежит ему самому, как и не отдает отчет в том, как невольно разводит шире ноги и то сгибает их в коленях, то вытягивает до хруста в суставах. Рука ласкает его настолько медленно, что это кажется пыткой. Большой палец оглаживает головку, размазывая выступающую смазку по чувствительной коже, пальцы пробегаются по уздечке, осторожно надавливают, заставляя судорожно вздыхать. Ладонь обхватывает тесно, скользя по всей длине ствола протяжно и нежно. Нанасе кусает губы до пунцовости, пока любое прикосновение к ним не отзывается болью, он бы сам поддавал бедрами навстречу, если бы Соске не прижимал его так крепко. Когда два пальца, скользкие от его собственной смазки, касаются входа, Хару уже все равно. Все трепещет от желания получить разрядку, и даже совсем не больно от проникновения. Нанасе морщится скорее рефлекторно от необычных ощущений, в которых не так уж много приятного, особенно, если вспомнить первый их опыт. Хотя его как раз таки Харука помнит крайне смутно. Пальцы внутри двигаются почти так же неторопливо, будто Ямазаки решил свести его с ума своими ласками. Соске подготавливает его долго, бережно растягивая и надавливая на мягкие стенки, продолжая покрывать чувственными поцелуями кожу. В голове стоит белый туман, затормаживающий мысли, кажется, Нанасе уже дышит в ритме этих мучительных ласк, медленно и тяжело. Мышцы вибрируют от возбуждения, Хару уже готов просить сделать с этим что-нибудь, как вдруг пальцы Соске покидают тело. Уже такие знакомые ладони мнут бедра, обхватывая жадно и почти больно – но только почти. Ямазаки нависает над ним, он настолько близко, что запах алкоголя режет еще сильнее. Нанасе морщится, открывая глаза, и вздрагивает, утыкаясь в пристальный взгляд. От того, как Соске смотрит, быстро закрадывается паника, потому что Хару кажется, что сейчас он смотрит именно на него, а не на очередное видение Рина. Отчего-то хочется начать оправдываться, только горло сдавливает так, что вымолвить и слово нет никакой возможности. Он лишь безмолвно смотрит в ответ и не может отделаться от мысли, что глаза Соске слишком трезвы. Но вот Ямазаки снова утыкается ему в шею, обжигая горячим дыханием, только сердце все так же продолжает испуганно колотиться, и Нанасе не успевает убедить себя, что ему просто показалось, когда резкий толчок разом выбивает все мысли из головы. Харука сдавленно охает от боли и прикусывает уже и без того истерзанные губы, чувствуя, как член Ямазаки давит, растягивая до предела так, что кажется – сейчас порвет. Соске входит до упора одним движением и замирает, едва слышно выдыхая от того, как сильно сжимает его Хару. Его ладони успокаивающе пробегаются по бокам, груди, ласкают член, мнут поясницу, пока Нанасе сам не расслабляется, обмякая в его руках, но первые толчки все равно заставляют едва ли не всхлипывать и впиваться в чужие плечи ногтями. Соске нежен… боже, как он нежен! Он будто укачивает своими движениями, постепенно унося на этих волнах в забытье. И уже Харука цепляется за него, обхватывая ногами, запускает пальцы в жесткие волосы и прижимается сильнее, пытаясь заглушить рваное дыхание, но все становится бесполезным, когда при очередном толчке Соске что-то задевает внутри. Нанасе стонет неприлично громко и весь вытягивается, когда по телу током проходит непривычно острое наслаждение. Ямазаки ускоряет темп, подхватывая парня под бедра, и входит под тем самым углом, с каждым толчком увеличивая их общее напряжение. Харука почти охрип от непривычных для него стонов, совершенно потеряв опору и ориентиры. Он сильнее выгибается в пояснице, усиливая трение члена о живот Соске, и тут же кончает, запачкав их обоих. Удовольствие накрывает мощными волнами, и Нанасе, ощущая подступающую сладкую усталость и онемение во всем теле, почти отключается и уже не чувствует, как, сделав еще несколько движений, выплескивается и Соске, тихо выдыхая знакомое до боли имя. Это отрезвляет не хуже ледяного душа, и Харука от нахлынувшей боли на миг забывает как дышать. И это совсем не та уже такая привычная боль, а новая, ноющая, тянущая сердечную мышцу как на дыбе палача. Бедра еще подрагивают от пережитого оргазма, но уже хочется пойти и смыть с себя все следы произошедшего. Впервые очень ясно представляется, что больше так продолжаться не может и пора что-то менять, только хватит ли на это сил? И с этого момента Нанасе избегает своего соседа как это только возможно в небольшой квартире, особенно, когда Ямазаки пьян – то есть почти все время. Хару берет вечерние подработки, дома подолгу сидит в ванной, а спит не как прежде в комнате на футоне, а на гостевом диване. Харука совершенно не знает, что делать, и сторониться Соске кажется самой лучшей идеей, но это все настолько очевидно, что Ямазаки не может не заметить. Это почему-то сильно раздражает, может, потому что больше не на ком срываться? Редких перепалок для этого недостаточно, в итоге Соске начинает вымещать злость на всем, что попадает под руку. Теперь Харука часто находит то обломки посуды, то переломанные вещи, а один раз приходится долго собирать по всей ванной осколки зеркала со следами крови. Нанасе думает, что так проще, чем терпеть все оскорбления самому, и очень долго молчит по этому поводу, все так же избегая частых встреч, пока, в конце концов, Ямазаки не переходит все границы и в пьяном бреду не разбивает его с Рином фотографию. Ту самую, что висела прямо напротив кровати. Словно переключатель какой-то замыкает, и Хару начинает высказывать Соске все, как только он трезвеет. Тот же только отмахивается от раздраженного Нанасе, который все никак не хочет отстать от него и тыкает едва ли не в лицо потрепанной фоторамкой. – Что ж тогда не выгонишь, раз я тебя так достал? – лишь лениво бросает Ямазаки в ответ. Харука чуть не скрипит зубами, но втолковывать этой вечно пьяной сволочи, почему он до сих пор с ним возится, не хочется совершенно, и он только едко цедит в ответ: – А ты чего сам не свалишь? Что, без меня и выпивки образ Рина уже не такой четкий? Соске много не нужно, чтобы мигом выйти из себя и, схватив парня за грудки, приложить об стену. Харука лишь и может, что впиться ему в руки, не в силах отцепить от себя. – Да что ты вообще понимаешь, Нанасе! – Посмотри на себя, Ямазаки, ты жалок! – уже не в силах остановиться Хару. – Только и можешь, что пить и приползать сюда оплакивать себя самого. Глаза Соске так опасно сверкают, что Харука ждет удара в ответ, но тот вдруг лишь криво усмехается: – Помнится, ты в последний раз был очень даже не против меня утешить. Сердце екает еще до того, как Нанасе понимает, о чем он говорит. Дышать становится тяжело совсем не от твердой хватки Ямазаки. Между ними повисает какая-то неуверенная неловкость, даже Соске хмурится и отпускает парня, ощущая после своих же слов некоторую двусмысленность такой близости. – Так ты… – только и может выдавить из себя Харука, смотря куда угодно, но не на Ямазаки. – Иногда всплывает что-то… – так же невнятно бурчит тот в ответ, мнет шею, досадливо шикает и быстро уходит, скорее всего, собираясь опять напиться. Медленно сползая по стене на пол и закрывая руками отчего-то горящие уши, Нанасе желает провалиться на месте. После такого хочется сбежать не просто в ванную, а на другой континент. Он весь сжимается, пытаясь унять бешено колотящееся сердце. Все очень паршиво. На самом деле, Харука уже давно и долго думает о том, чтоб сбежать. Не столько от Ямазаки, сколько от болезненных воспоминаний. Возможно, в другом месте он смог бы начать все заново... И в один день Харука решается, внезапно очень ясно представляя, что должен делать. Только на подготовку уходит неожиданно много времени, даже не недели, а долгие месяцы. За это время особо ничего не меняется. Все эти стычки с Соске, попытки его избежать даются Хару очень тяжело, только мысль о том, что скоро все закончится, придает сил терпеть. Конечно, бросать вот так вот Ямазаки не хочется, кажется, что оставь его одного и черт знает, что он может натворить в своем состоянии. Но и оставлять все как есть бессмысленно, ведь Соске не стремится что-то менять, а на попытки Нанасе с ним поговорить только злится. Очень долго Харука не решается сообщить Ямазаки о своем решении, он тянет до самого последнего момента, когда нужно уже уезжать. Чемоданы отправлены еще днем раньше, осталась только большая спортивная сумка со всем необходимым. Из вещей в доме только те, что принадлежат Соске, но тот ни разу даже не обратил на это внимание. Нанасе сидит и смотрит на часы, пытаясь отогнать трусливую мысль о том, чтобы уйти просто так, без объяснений, оставив записку на каком-нибудь клочке. Но после всего пережитого он чувствует себя обязанным сказать все лично… Ведь послезавтра уже год, как Рина не стало. Ямазаки приходит с работы с опозданием и уже в каком-то взвинченном состоянии. Нанасе встает ему навстречу, зачем-то вытирая ладони об штаны, и с трудом заставляет себя смотреть прямо. Соске поначалу влетает в квартиру как обычно, намереваясь сходу отправится на кухню за бутылкой виски, но останавливается под пристальным взглядом синих глаз. Он уже отвык видеть Нанасе вот так, поэтому даже теряется. Харука глубоко вздыхает и пытается выровнять голос, когда говорит очень простую фразу: – Я уезжаю. Соске не находит, что ответить, он даже не понимает, о чем ему говорят. Нанасе неосознанно начинает заламывать свои пальцы и повторяет более уверенно: – Я уезжаю. Вообще. Навсегда. Ямазаки хмурится, смотря на парня с недоверием. Заметно, что подобного он никак не ожидал. – И куда? – только и спрашивает он. – Я… это неважно, – качает головой Нанасе, все же опуская взгляд и совсем не замечая вспыхнувшего раздражения на лице Ямазаки. – Я подумал, что пора начать все заново… И тебе тоже, Соске. – Вот как, – тянет Соске, неотвратимо начиная злиться еще до того, как разбирается, почему, – решил все бросить, значит. Начать новую жизнь? Имеешь в виду без Рина, да? Это ты мне предлагаешь?! – все больше вспыхивает Ямазаки, напирая. – Если сам решил бросить его и забыть, давай, вали! Но я не ты, я его не оставлю!!! – Но Рин мертв! – срывается в ответ Хару почти с отчаянием. Фраза бьет пощечиной, ударяет под дых и пронзает сердце. Ямазаки сжимает кулаки и, не думая, в порыве ярости бьет Нанасе по лицу. Удар выходит неожиданно сильным, и Харука падает на пол, сдавленно охая от боли. Перед глазами какое-то время темно, и он жмурится, пытаясь прояснить взгляд, но добивается только цветных пятен. Соске растерянно отступает на шаг, будто вся злость куда-то испаряется. Он ведь раньше никогда не поднимал на Хару руку, и вина оказывается сильнее прочих эмоций. Но попросить прощения после всего сказанного не поворачивается язык, он только шипит ругательства перед тем, как стремительно вылететь из квартиры. Садясь, Хару трет покрасневшую скулу, не сомневаясь, что синяк будет большим и заметным. Обиды на Соске нет, скорее сожаление, что прощание получилось… таким. Но пути назад тоже нет, и самолет вылетает через три часа.