Бесконечная тоска

У Нанасе очень подвижные руки. Они словно живут какой-то своей отдельной от хозяина жизнью. Просто невозможно с таким-то безучастным выражением так виртуозно орудовать ножом, когда лезвие смазано мелькает, отражая блики света, и кажется, что вот-вот заденет длинные пальцы, придерживающие зелень, которую Харука кромсает. От этого сочетания даже становится жутко, но не менее завораживающе. Но больше всего Соске нравится наблюдать, как Нанасе выкладывает очередное — рыбное — блюдо на тарелку. Его запястья плавно взлетают и опускаются, качаясь на невидимых волнах, а пальцы легко порхают, от чего складывается ощущение, будто они что-то увлеченно рисуют. Ямазаки впервые наблюдает Хару за работой и без уверток признает, что он настоящий виртуоз кулинарии. У Харуки невозможно притягательные ямочки на пояснице над низкой резинкой пижамных штанов. Когда он встает по утрам и лениво подтягивается, прогибаясь в позвоночнике, от чего футболка немедля взлетает вверх, эти две соблазнительные впадинки очерчиваются еще сильнее, будто приглашая их потрогать. И вовсе Соске не ради этого вида просыпается в несусветную рань, хотя мог бы поспать еще несколько часов. Ямазаки далеко не сразу замечает, какая у Нанасе невероятная улыбка. Он и предположить не мог, что кто-то может так улыбаться. Глазами. Невероятными глазами глубокого синего цвета, по сравнению с которыми блекнет даже океан, ради которого эти глаза обычно и светятся. Соске каждый вечер сопровождает его на берег и не может перестать любоваться. Харука подходит к воде всегда неторопливо, будто растягивая долгожданную встречу со старым другом. Скидывает обувь и одежду еще по пути и останавливается у самого края, позволяя волне лишь коснуться пальцев, поприветствовать. Тогда его глаза и загораются, отражая беспокойный простор бескрайней воды. Чем-то невозможно теплым и нестерпимо счастливым, что в груди даже что-то недовольно ворочается. Как он мог знать Нанасе столько лет и не замечать его этой восхитительной улыбки? Ямазаки наблюдает за ним уже не одну неделю, что живет в его квартире, пока не подыщет свое собственное жилье — не то, чтобы Соске этого реально хочет, — и не перестает удивляться, как он мог спутать — пусть и в бреду — этого человека с Рином. Они же такие разные! Совершенно непохожие. Удивительно, что они с Мацуокой вообще нашли общий язык… Харука кажется таким хрупким и отчужденным, только Соске отлично помнит, каким страстным он умеет быть. Взять хоть этот их поцелуй на пляже, хотя о нем Ямазаки старается как раз-таки не думать. Потому что губы у Нанасе преступно нежные и отзывчивые, такие покорные, что хочется тут же их растерзать. Впрочем, Ямазаки и не прочь бы целовать этого парня, помешанного на скумбрии, хоть каждый день, но… Это «но» с огненными волосами не дает ему и на секунду расслабиться. Ведь хотеть Харуку неправильно, когда сердце до сих пор болит по другому. Поэтому Соске лишь смотрит, подмечая такие мельчайшие детали, до которых раньше и дела не было. То, что его возбуждает Нанасе, стало каким-то гребанным откровением. По возвращению домой из Австралии у Ямазаки будто в голове что-то перещелкнуло, потому что образ такого яркого и живого парня никак не желал покидать голову. Он раз за разом вспоминал тот вечер на австралийском пляже и то жалел, что вообще туда поехал, то досадовал, что так и не подошел к Харуке. Столь разительные перемены не давали покоя, вынуждая слишком много думать об этом. Соске так и не смог уловить тот момент, когда этот синеглазый парень полностью занял его мысли… И полной неожиданностью оказалось, когда эти самые мысли постепенно стали не совсем приличные. Если по-началу это пугало и злило, то впоследствии начало приносить удовольствие. Возможно, дело было в том, что одиночество сводило Соске с ума, но представлять, как от его прикосновений с Харуки медленно сходит его безразличие, оказалось весьма приятно. Только навряд ли Нанасе мог быть интересен человек, в которого Соске превратился. Да и не то, чтобы он всерьез думал о реальной возможности быть с Хару. Ямазаки вообще не особо придавал значения этим мыслям. Толчком же к тому, чтобы поменять свой образ жизни, выбраться, наконец, из этой пучины отчаяния, стало то, что в одну ночь он очнулся от пьяного угара на мосту, едва не перевесившись за ограждения. Глядя на черную воду внизу, в голове набатом голосом Хару билось: «Рин бы этого не хотел». Слова бились и отражались в сознании, делясь и множась, как чертово эхо, пока дикая боль одной резкой вспышкой не стерла все мысли… Очнулся он уже в больнице. Слушая мерный писк аппарата и наставления врача о недопустимости потребления алкоголя, Ямазаки твердо решил, что больше так нельзя. Рин бы и правда этого не хотел… И вот спустя почти год он здесь, пытается начать все заново, как когда-то и советовал ему Нанасе, первым понявший, что эта их необъятная тоска на двоих никуда не приведет. Жить вдвоем в небольшой комнате довольно проблематично, особенно для Соске, который с трудом сдерживается, чтобы не касаться Нанасе вообще. Потому что коснись, и — он уверен — тут же зацелует Хару до стертых губ. Он даже не понимает, откуда взялось это наваждение, ведь, по сути, высоких чувств он к Нанасе не испытывает. Ямазаки вообще бесит его этот непробиваемый похерфейс и то, с какой легкостью он бросил все и вновь счастливо — счастливо, черт его дери! — живет здесь, нисколько не обращая на него, Соске, внимания, кроме редко брошенных фраз и совместных прогулок к океану. Только Ямазаки все равно не хочется уезжать. Рядом с Хару в целом очень уютно. Он понимает это только сейчас, когда вновь может трезво смотреть на вещи. С Мацуокой каждый день был наполнен бешенной энергией, звонким смехом и безумными выходками, когда с Нанасе просто спокойно, возможно, было бы даже скучно, если бы именно этого и не хотелось. Немного тишины и умиротворения. За несколько недель Соске очень удачно приживается в доме Нанасе, что даже помогает ему в «Глубине» на кухне — природно-мрачный вид Ямазаки совершенно не годится для работы в зале. В полиции он работать больше не хочет, но вполне мог бы быть юристом. Остается только подучить язык и местное законодательство, чем и занимается по вечерам, пока Харука торчит в душе, будто океана ему было мало. Соске, впрочем, нравится встречать его из ванной, сидя на полу в окружении учебников. Нанасе выглядит очень по-домашнему в этих слегка коротковатых синих шортах и в растянутой футболке, которая кажется Ямазаки странно знакомой — очень уж она похожа на те, что обычно носит он сам. Иногда, будучи в хорошем настроении, Нанасе садится помогать ему с языком. Не сказать, что сам парень очень уж хорошо знает английский, но Соске цепляется за подобную возможность, усаживаясь с Харукой на футоне настолько близко, чтобы соприкасаться коленями. От Нанасе пахнет океаном. Ямазаки не уверен, что нечто подобное вообще возможно, но легкий привкус соленного бриза оседает на языке, когда он рядом. Харука что-то тихо говорит, указывая на его ошибки, а Соске смотрит, как за ухом с темных волос по шее бежит капля воды, впитываясь в небрежно наброшенное на плечи полотенце, и думает, что на вкус она, несомненно, морская. Он пытается отогнать навязчивую идею попробовать, так ли это, когда Нанасе замечает, что его уже не слушают. — Ямазаки, — его недовольство выражается в легкой складке между бровей и напряженной линии рта — Соске уже может замечать даже такие мельчайшие эмоции на его лице. — Ты невнимателен. С усилием отрываясь от своего увлекательного наблюдения, он поднимает взгляд на лицо Харуки и едва не тонет в бездонной синеве глаз, которые почему-то очень близко. Так близко, что качнись Ямазаки вперед, то с легкостью коснется чужих пересушенных солью губ. Соске сглатывает вязкую слюну и утыкается в тетрадь, пытаясь вернуться к учебе, но чувствует на себе долгий внимательный взгляд Нанасе. В такие мгновения ему кажется, что Хару все понимает и — что бредовее всего — совсем не против поцелуев и не только. Подобная мысль вызывает напряженную дрожь по позвонку и довольную ухмылку. Но тут же перед глазами вновь образ Рина, и приходится стискивать до хруста кулаки, чтобы пережить очередной болезненный укол в сердце. Узкая ладонь почти невесомо ложится на его плечо, сжимает на какую-то секунду и спешит оборвать прикосновение, только Соске уже сам ловит руку Харуки, пряча в своей. Это на самом деле успокаивает, а Нанасе позволяет ему держать себя столько, сколько нужно, ничего не требуя объяснить. Да, Ямазаки очень хорошо здесь. А потом все неожиданно меняется, когда на пороге «Глубины» появляется высокий парень со странными сиреневыми волосами и мягкой улыбкой во все лицо. Соске с первого взгляда замечает, какими глазами этот тип смотрит на Нанасе, и с трудом подавляет желание заслонить собой свою синеглазую проблему. Серизава Нао без стеснения обнимает Хару и легко целует в лоб, так привычно и непринужденно, что Ямазаки едва зубы себе не стирает, слишком сильно сжимая челюсть. Правда давать название этому мрачному чувству он не спешит, хотя внутри все скрежещет и обжигает, когда Серизава мимолетно поправляет лямку синего фартука Нанасе или убирает у того несуществующую ресничку под глазом, нежно ведя пальцами по щеке. А еще этот взгляд… собственнический, предостерегающий, ясно дающий понять, что Нао имеет какие-то права, о которых Соске понятия не имел, от чего ситуация начинает раздражать все больше и больше. Теперь Серизава постоянный гость в их маленьком мирке, к которому Ямазаки только начал привыкать. Нанасе лишь сильнее отгораживается от него, стоит этому типу появиться в поле зрения, что не может не бесить, заставляя темное чувство в груди расползаться, заполняя собой и затмевая голос разума. И нескольких дней не проходит, как напряжение между ними троими можно руками потрогать. Видимо, не только Соске волнует подобное положение вещей, потому что Нао находит время, когда Нанасе один в подсобке, и удерживает его за плечо, спрашивая прямо с напряжением во взгляде: — Это его ты ждал все это время? Харука ничем не выдает растерянности от такого вопроса, но невольно запинается на ответе: — Ямазаки просто… друг. Большего Нао и не нужно, он понимает все сам, только отступать так просто не собирается. С несвойственным ему порывом, Серизава прижимает парня к стене одной рукой и хватает его за подбородок пальцами, вынуждая задрать голову и смотреть в потемневшие от ревности глаза. Нанасе удивленно моргает, но вырываться не спешит. — Я тебя не отпущу, Харука, слышишь? — шепчет Нао почти в самые губы. — Я вижу, он тебя просто хочет, а я… я буду любить тебя. У Хару дыхание перехватывает и ком становится в горле, потому что хочется — очень хочется! — согласиться и быть с тем, кто на самом деле будет любить, побыть немного эгоистом. Ведь от Ямазаки подобного ждать точно не стоит. Он почти решается, а Серизава его почти целует, когда их уединение грубо нарушается совсем неделикатным покашливанием. Впрочем, Соске, заставшему их в подобном положении, откровенно похрен, как это звучит. Харука вздрагивает от неожиданности, а Нао резко оборачивается, отпуская парня из рук. В его взгляде почти ненависть — это так разнится с обычным добродушным видом, что на мгновение Ямазаки становится не по себе. Только и его самого потряхивает от едва сдерживаемого бешенства, так что от ответной неприязни Серизава презрительно кривится и уходит, не попрощавшись. Повисает долгое молчание. Нанасе не знает, куда себя деть под мрачным взглядом бирюзовых глаз, чувствуя за собой вину, хотя точно ни в чем перед ним не виноват. Соске стоит неподвижно, буквально пригвоздив его к месту тяжестью своего раздражения. Кажется, что парень взорвется от любого неосторожного движения Харуки. Досадливо дернув щекой, Нанасе все же отлепляется от стены, но не успевает и пары шагов прочь сделать, как оказывается вновь в нее вдавлен. Зажатый уже во второй раз за какие-то пять минут, Хару отстраненно думает, что что-то в этой жизни идет не так. Явно не на такое он рассчитывал, когда решал начать все заново. Все это скорее похоже на какую-то глупую драму с дурацким любовным треугольником, в котором один угол уж точно тупее некуда, а другой вообще не из этой плоскости, где каким-то чудом неправильной геометрии затесался четвертый угол, что уже и не угол вовсе, потому что прочно пролегает между двумя такими несовместимыми точками пусть и нематериальной преградой, но от того не менее надежной. И совершенно не понятно, что со всем этим делать. — Какого черта это было, Нанасе? — почти рычит Ямазаки, встряхивая его за плечи, будто имеет хоть какое-то право высказывать претензии. — А тебе какое дело? — Харука слегка морщится от боли, но больше от невольной дрожи, бегущей по телу от такой близости. Разумный вопрос, только именно этим он злит Соске еще больше, ведь ответить на него он не может. Пальцы глубже вдавливаются в кожу под тонкой материей футболки, скорее всего оставляя синяки. Ямазаки просто не находит в себе силы их разжать, признать, что на самом деле не имеет никакого отношения к его жизни. Внутри бурлят противоречивые эмоции, что никак не позволяют успокоиться, но одно он понимает точно: отпускать Нанасе не просто из рук, а к кому-то другому не хочется совершенно. От излишне крепкой хватки Хару дергается и закусывает щеку изнутри. — Больно, отпусти. — Нет. Подобный немедленный ответ, кажется, удивляет даже самого Соске. Но это короткое слово будто решает какую-то внутреннюю дилемму. — Нет, — тише, но намного уверенней повторяет он, прижимая вздрогнувшего парня всем телом к стене. Наклониться и поцеловать — вот все, что ему нужно, чтобы утихомирить темного зверя в груди, который из-за соприкосновения с сухими, потрескавшимися губами едва ли не рычит от желания обладать. И все как будто так и нужно: руки, спустившиеся на худую талию; одно обжигающее дыхание на двоих; и сумасшедший стук-не-его-сердца, который Ямазаки ощущает почти физически — так явно, словно свое собственное. Харука же задыхается. Кажется, мир переворачивается с ног на голову и рушится к чертям, оставляя лишь ощущение прикосновений, которые будто до самой души достают. Но он силится прекратить это безумие, потому что все неправильно, не так… не здесь, в этой тесной подсобке с коробками и прочим хламом, где витает въедливый запах морепродуктов. Только как выдавить хотя бы слово, когда горячий язык проникает в рот, щекочет нёбо и навязывает свою игру, которой невозможно не подчиниться. Когда огрубевшие ладони скользят по бедрам и ногам, задирая шорты к верху, мнут ягодицы и прижимают к себе так близко, что легко можно почувствовать всю силу чужого возбуждения. Когда от нехватки воздуха и переполняющих эмоций болит в груди и дрожат колени. Когда по венам стремительно разливается жидкий огонь, заставляющий заживо сгорать. Слишком сильно, слишком ярко… Слишком много Соске. Мыслей не остается, только оголенные нервы по всему телу, реагирующие, кажется, на малейшее колебание воздуха. А Ямазаки уже разворачивает его лицом к стене и ведет ладонью по спине. Под таким легким прикосновением Нанасе податливо прогибается, доводя этим едва ли не до помешательства. Глубокие ямочки на пояснице удобно ложатся под пальцы, и Соске почти стонет от ощущения правильности происходящего. Член уже болезненно ноет, оттягивая ткань брюк и заставляя поскорее избавиться от мешающей одежды, просто стягивая ее со своих и чужих бедер. Ладони обхватывают, а большие пальцы раздвигают ягодицы, пока губы покрывают трогательную шею хаотичными поцелуями, на которой еще сохранился привкус океанской соли. Ямазаки надавливает головкой члена на вход и резко толкается, слишком возбужденный и нетерпеливый, чтобы озаботиться смазкой или растяжкой. Харука вскрикивает, сжимая его внутри себя так, что в глазах темнеет. Соске обхватывает напряженное тело руками, с трудом проталкиваясь до самого упора, и замирает, зарываясь носом во все еще влажные волосы, слушая тяжелое, надсадное дыхание. Нанасе такой горячий, что единственное, о чем он жалеет, что не сделал этого раньше. Ямазаки прикусывает покрасневшее ушко и начинает двигаться, вырывая то рванные вздохи, то хриплые полувскрики, такие до дрожи проникновенные, что можно слушать вечно, если бы возбуждение не было таким нестерпимым, вынуждающим входить в обжигающую тесноту с неровным ритмом, едва не срываясь за край. Соске скользит рукой под футболку, задевая соски, и обхватывает шею, натягивая и без того тугой ворот. Под тонкой кожей чувствуется трепещущий ритм сердца настолько сильный, словно это его он держит в своей ладони. От подобных мыслей долго сдерживаемое желание и недавняя ревность выплескиваются в быстрых и резких толчках, что настигнувший оргазм похож на вспышку: такой же ослепительно яркий, заставляющий задохнуться и потеряться в остром удовольствии, током бьющем откуда-то изнутри. И только вымученный стон Харуки приводит его в чувство, напоминая, что в сексе вообще-то участвуют двое. Соске успокаивающе гладит парня по взмокшей спине и сведенному в напряжении животу, спускаясь ниже и с удивлением обнаруживая, что, несмотря на явно причиненную боль, у Нанасе стоит. Ямазаки обхватывает подрагивающий ствол, липкий от смазки, и торопливо скользит по нему рукой, изредка накрывая и сжимая в ладони чувствительную головку. Пальцы нежно поглаживают бьющиеся жилки на шее, затрудняя и без того неровное дыхание, а когда Соске вновь прикусывает мягкую мочку уха, Харука обессиленно стонет и бурно кончает, буквально вставая на носки и скользя ногтями по гладкой плитке на стене. Ямазаки осторожно целует все еще вздрагивающего парня в висок и медленно выходит из него, с удовлетворением наблюдая, как собственная сперма стекает по внутренней стороне бедра, скрываясь за резинкой спущенных шорт. Он сам поправляет на них одежду и подхватывает ослабевшего Нанасе на руки, направляясь в их маленькую квартирку и не обращая внимание на слабые протесты. А зверь в груди умиротворенно молчит, получив подтверждение, что имеет полное право на часть новой жизни в этом солнечном мирке у океана.