Бесконечная тоска

Что ничего не изменилось, Ямазаки начинает подозревать еще утром, проснувшись в одиночестве, хотя точно помнит, как после горячего душа заставил Нанасе лечь рядом с собой. Сам Хару преспокойно спит на своей кровати, почти с головой завернувшись в одеяло. Недовольно его оглядев, Соске лохматит свои волосы и отправляется умываться, решая не будить парня, а немного побыть обходительным и приготовить завтрак самостоятельно. Только Нанасе его трудов не оценивает. Он лишь удивленно приподнимает брови, когда, спустившись, обнаруживает один столик накрытым, но больше не выказывает никаких эмоций, принимаясь за еду. Даже никак не реагирует на пожелание доброго утра, что уже совсем ни в какие рамки. Впрочем, Ямазаки проявляет чудеса терпеливости и не выходит из себя на такое откровенное игнорирование. Он и дальше безрезультатно пытается привлечь внимание Нанасе, да просто пробует хотя бы разговорить — а это и в обычной ситуации-то непросто! Но парень упорно делает вид, что Ямазаки нет, очень ловко избегая любого контакта. Остается только удивляться, как он умудряется это делать в таком ограниченном пространстве. На кухне же, когда Соске делает очередную попытку на сближение, Харука так зло и кросноречиво стукает своим огромным разделочным ножом по доске, что Ямазаки нервно сглатывает и благоразумно решает не лезть к шеф-повару за работой. К середине дня Соске уже откровенно ничего не понимает. Не может же Нанасе так на него злиться из-за вчерашнего, сам же был совсем не против. Непонятная ситуация постепенно начинает раздражать, он ведь даже подойти и спросить не может — Хару не подпускает. А когда перед закрытием в "Глубину" забегает Серизава и Харука мило с ним разговаривает и улыбается, Ямазаки доходит до точки кипения. Он хватает Нанасе за локоть и буквально оттаскивает его от Нао обратно на кухню, не обращая внимание на пораженный взгляд последнего. — Нанасе, какого хрена происходит вообще? — от злости голос понижается и вибрирует, вынуждая Харуку обратить, наконец, на него внимание. Только совсем не такое, на которое рассчитывал Соске. — Отпусти, — Хару резко выдергивает свою руку из хватки и оборачивается к нему, обжигая холодным взглядом. — Ничего не происходит. Или ты думал, что если трахнул меня, то это что-то меняет? Вообще-то именно так Ямазаки и думал, но из уст синеглазого парня все это звучит настолько пошло и неправильно, что он просто теряется, не находясь с ответом. Нанасе же тихо хмыкает и уходит обратно в зал к обеспокоенному Серизаве. Соске с чувством бьет кулаком по стене, не сдерживая рвущиеся ругательства. Он явно что-то делает не так, однако разбираться в этом всем не хочется. Забить на это все куда проще. И все же к океану он идет вместе с Хару как и всегда, следуя за ним немного позади и сверля его спину напряженным взглядом. Соске все пытается подобрать слова, чтобы заговорить, хотя совсем не умеет этого делать. Но первым, неожиданно, начинает разговор Нанасе. Харука не раздевается и не лезет в воду, как обычно, а садится на песок, устремляя взгляд к горизонту. Ямазаки останавливается немного в стороне, пораженный тихим: — Знаешь, я скучаю. По Рину. Соске едва дыхание не задерживает, боясь пошевелиться. Он еще ни разу не слышал, как Нанасе говорил бы на эту тему, болезненную для них обоих. — Мне так не хватает его. Наверное, я именно поэтому сюда приехал. Мне кажется, что так я немного к нему ближе... — он ненадолго замолкает, обнимая свои колени. — Для меня Рин был всем. Я любил его... не так, как ты, конечно, но не меньше. Если бы не он, я бы так и не смог начать ценить жизнь за простые радости. Харука снова затихает уже надолго, но Соске чувствует, что это еще не все. Нанасе словно не решается продолжить, беспокойно сжимая пальцы и едва заметно хмурясь. Он как-то устало выдыхает и разлепляет склеенные  губы: — Рина никто не может заменить. Я и не пытаюсь. Но ты нравишься мне, Соске. От резкой смены темы Ямазаки торопеет и неверяще оглядывает парня, ища признаки того, что это всего лишь шутка. Только Нанасе все так же спокойно и сосредоточенно смотрит перед собой, невероятно напряженный, что сильно заметно по закаменевшим скулам и неестественно прямым плечам. Это так неожиданно, что Соске просто не знает, что ответить. — Не думай, я от тебя ничего не жду. Просто не нужно... я ведь... Он запутывается в словах и неловко трет шею. Затем прерывисто поднимается, быстро скидывает одежду и в два счета оказывается у воды, так ни разу на Ямазаки и не посмотрев. Вот он уже плывет, а Соске растерянно смотрит ему вслед. Внутри непонятная буря эмоций, что он никак понять не может, как относится к неожиданному признанию. С досадой и горьким стыдом он вдруг осознает, что за всеми своими переживаниями ни разу не задумался, что может чувствовать сам Хару. Теперь понятно, почему Нанасе на него так злится. Впрочем, корить себя уже поздно. Нужно что-то менять... А, на самом деле, нужно ли? Не лучше ли Харуке будет с тем же Серизавой? Зверь внутри тут же недовольно скалится, заставляя помрачнеть и сжать кулаки. Этот вариант ему совершенно не нравится. Но Ямазаки определенно есть о чем подумать. Больше он к Нанасе не пристает, но и из его дома тоже не уходит. Соске вновь пристально наблюдает за Харукой и никак не может понять, как смог пропустить наличие у того чувств. Только как вообще о чем-то догадаться по этому вечному похерфейсу? От мыслей пухнет голова, да еще и этот чертов Серизава, тонко чувствующий разлад между ними, появляется куда чаще, окружая заботой. Каждый раз, когда этот тип касается Нанасе, у Соске едва не темнеет в глазах от ревности. Еще больше раздражает, как Хару неловко от подобного, как он смущается, но даже не пробует все это прекратить. А ведь от самого Ямазаки Нанасе все так же продолжает шарахаться, что жутко досадно, когда так хочется просто подойти и обнять... Время идет, но в их отношении так ничего и не меняется. Соске просто не может ничем ответить на чувства Хару, он ведь до сих пор любит только Рина. Ведь так? Потому Ямазаки пускает все на самотек, погружаясь в учебу, а вскоре — в работу. И все же, уже привычный следить за Нанасе, он подмечает, что настроение того ухудшается с каждым днем. Смотреть на его потухшие глаза и напряженую спину, которую Соске видит чаще всего, неожиданно больно, но он продолжает бездействовать, убеждая себя, что не имеет права делать этому хрупкому, как оказалось, парню больно своим несерьезным отношением. Разве не об этом Харука его и просил? Ямазаки просто должен заткнуть этого мерзского зверя в груди и позволить Серизаве уже его... Соске с треском ломает очередную ручку в руке, едва не рыча от злости. Коллеги по работе удивленно косятся на него, и приходится взять себя в руки. Нет, от одной мысли, что этот слащавый тип станет касаться Хару своими руками, целовать, слышать стоны... От одного этого уже хочется пойти и закопать Нао живьем. Почему так? Все дело в том, что Нанасе часть той жизни с Рином, которую не хочется терять? Или потому что Хару так долго был рядом, единственный, кто решился разделить с ним боль? А может от того, что в последнее время он кажется таким ранимым? И пусть даже Соске не любит его, разве всех этих причин недостаточно, чтобы остаться с ним до конца? Сколько можно об этом думать и ничего не решать... Звонок мобильного заставляет вздрогнуть и отвлечься от мыслей, а высветившийся номер — недоуменно нахмуриться. — Нанасе? — Нет, это Серизава, — раздается раздражающий голос и внутри что-то неприятно сжимается в плохом предчувствии, — извини, что отвлекаю от работы, но, думаю, ты должен знать. Я сейчас в больнице, Харуку сбила машина и... Какой-то странный звук перекрывает слова Нао. Соске недоуменно отводит трубку, но этот настойчивый звон никуда не пропадает, он вкручивается в мозг, вибрируя на одной ноте, и заглушает все вокруг. Ямазаки тянется к рабочему телефону, все еще не осознавая, что проблема вовсе не в сотовой связи, но даже собственная рука вдруг расплывается перед глазами и темнеет. Он хватается за столешницу и жмурится, пытаясь прийти в себя. Нанасе сбила машина. Это все, о чем он может думать, чувствуя, как по телу расползается липкий страх, такой сильный, что туманит сознание. Соске подрывается с места. Он совершено не помнит, что говорил коллегам, уходя, и говорил ли вообще. Не помнит, как добрался до больницы и обо что разбил по дороге фару на машине. Не помнит, как расспрашивал медсестру и как оказался у палаты. Ямазаки очень долго не решается открыть дверь. Почему-то так страшно узнать, что же случилось. В голове крутятся образы с искалеченным Нанасе, от чего паника еще больше сдавливает горло. Но неизвестность во много раз хуже, и ручка бесшумно поворачивается, впуская Соске внутрь. Харука сидит на кровати и о чем-то тихо разговаривает с Серизавой. Если не считать пары ссадин и забинтованной лодыжки, Нанасе совершенно цел и даже выглядит весьма бодро, но поверить в это не так просто, и Ямазаки раз за разом шарит по нему взглядом, будто ища какой-то подвох. Хару замечает его и удивленно приподнимает брови, не ожидая увидеть здесь, и все же улыбается глазами, показывая, что рад. — Я вышел в магазин, — Нанасе словно знает, что ему нужно это услышать, — а на дорогу выскочила кошка. Водитель не справился с управлением и вылетел на тротуар. Меня вообще-то и не задело, а ногу я растянул при падении, глупо, правда? От смешанных чувств трудно дышать, в горле першит, а в груди давит. Соске в несколько шагов пересекает палату и опускается перед Хару на пол, утыкаясь в его колени и обнимая ноги. Жив... Слава богу, он жив. Нанасе не нужно слов, чтобы понять, что чувствует Ямазаки. Этот страх потери близкого человека ему знаком. Он опускает ладонь на склоненную голову и успокаивающе поглаживает жесткие волосы, ощущая незаметную для взгляда дрожь чужих рук и плеч, как и редкие капли, падающие на колени. От этого почти физически больно, но, вместе с тем, очень тепло... Для Нао тоже не нужно слов, чтобы понять, что он здесь лишний. Не столько в этой палате — скорее в жизни Харуки. Эти двое, наверное, слишком крепко срослись душами, чтобы пустить кого-то еще. Серизава кидает на них последний взгляд, встречаясь с синими глазами, в которых видит подтверждение своим мыслям, и уходит, закрывая за собой дверь... Нацуя давно предлагал встретиться и выпить, пожалуй, стоит согласиться, ведь его только что отвергли. Из-за ноги Харука не может полноценно справляться с делами в "Глубине", поэтому Соске, рискуя вылететь с работы, все же берет отпуск за свой счет, при условии ведения некоторой документации на дому. Нанасе кажется, что таким образом тот хочет рассчитаться за то время, когда Хару за ним ухаживал. Впрочем, он и не против, особенно, когда Ямазаки такой заботливый и обходительный. Не важно, вина ли им движет или просто благодарность, Харука ничего не может поделать с тем, что ему нравится, как вечерами Соске медленно разматывает бинт на его ноге и осторожно втирает мазь, касаясь так невыносимо нежно, что Нанасе сам не понимает, как невольно задерживает дыхание. Только пусть Ямазаки и внимателен, между ними, по сути, ничего и не меняется. По крайней мере Хару так кажется, пока одной ночью он не просыпается от жажды и не понимает, что кто-то ненавязчиво держит его за руку. Даже не открывая глаз, Нанасе ясно представляет сидящего рядом парня с растрепанными волосами, какими они у него всегда бывают по утрам, и в измятых шортах. Он не чувствует взгляда, скорее всего Ямазаки даже не смотрит в его сторону, но огрубевшие пальцы то беспокойно поглаживают, то замирают, и приходится приложить усилие, чтобы никак не среагировать в ответ. Это повторяется каждую ночь — Харука точно знает, потому что больше не может спокойно заснуть. Но открыть глаза так и не решается, боясь разрушить этот странный момент близости. Намного большей, чем когда они занимались сексом. Только сдерживаться с каждым днем все сложнее: желание узнать, с каким же выражением лица сидит Ямазаки, когда вот так вот к нему прикасается, почти нестерпимо. Спустя неделю, измученный бессоницей и вопросами, Нанасе все же украдкой приподнимает веки, различая силуэт с поникшими плечами в темноте. Соске задумчиво смотрит в приоткрытое окно, но, кажется, ничего перед собой не видит. Он словно ушел в себя, и этот отрешенный вид заставляет Хару невольно позвать: — Ямазаки? Сухая ладонь вздрагивает, прежде чем отпустить. Соске переводит на него взгляд. Темный, непонятный, от которого почему-то заходится сердце и никак не может успокоится. — Как нога? — совершенно обыденно интересуется Ямазаки, будто не его сейчас застали за чем-то странным. — Нормально. Нанасе немного сбит с толку поведением Ямазаки, но вопрос "почему" так и не вырывается. А Соске стягивает с него одеяло и бережно поглаживает все еще слегка припухшую лодыжку. Он наклоняется и целует поврежденную ногу, медленно поднимаясь до колена, когда как пальцы продолжают делать легкий массаж, расслабляя ноющие мышцы. — Ямазаки? — очень тихо зовет Хару, от чего-то слегка напуганный его действиями. Но Соске все также безмолвно опускает руки на его бедра и целует обнаженную из-за задранной футболки кожу на животе, от чего Харука судорожно выдыхает. — Что ты делаешь? Нанасе, пораженный, пытается оттолкнуть его от себя, только Ямазаки перехватывает его руку и касается губами запястья. Он целует ладонь, следуя языком по неровным линиям на ней, и ласкает каждый палец, посылая по телу сладкую дрожь. Харука жмурится, закусывая губу изнутри, чтобы не застонать. Еще никто никогда не прикасался к нему так чувственно, что возбуждение стремительно выливается в напряжение в паху. Он дергается, и Соске, понимая его состояние, тут же тянет с него шорты вместе с бельем, оголяя бедра. Нанасе прикрывает ладонью глаза, просто не в силах сопротивляться всему этому, когда поцелуи вновь чертят дорожку с живота вниз, пока сухие губы не касаются, наконец, члена, возбуждая еще больше. Ямазаки не очень нежен, скорее напорист. Его руки ласкают весьма умело, сжимают яички и скользят по стволу. Язык очерчивает узор взбухших венок до самой вершины, обводит контур головки и проникает в маленькую дырочку, дразня. Харука стонет, чувствуя охватывающий его жар, и невольно приподнимает бедра, упираясь ступнями в постель. Лодыжку тут же скручивает от боли, вырывая у парня слабый вскрик. — Осторожней, — Соске приподнимает его ногу, удерживая под коленкой, — не напрягайся. Он снова склоняется к бедрам Нанасе, продолжая эту невыносимую пытку. Обжигающие губы, обхватывающие так тесно, просто сводят с ума. Харука смотрит и больше не может оторвать взгляд, зажимая себе рот, чтобы не быть слишком громким. Не верится, что нечто подобное вообще происходит. Это так смущает, но Ямазаки будто все равно. Словно между ними такое в порядке вещей. Но даже чувствуя какую-то неправильность, Хару снова не может возразить. Как и раньше. Как долго он будет позволять Соске так играть с собой? Потемневшие бирюзовые глаза встречаются с беспомощными синими. Нанасе дрожит и плавится, захлебываясь собственными вздохами, хватается за волосы Ямазаки, то ли, чтобы оттолкнуть, то ли, чтобы сильнее почувствовать этот невыносимый жар. Пальцы поджимаются на ногах от тянущего напряжения, которое неудержимо скапливается — Харука давно не получал разрядки. Он сам толкается навстречу горячему рту, не в силах больше себя сдерживать, что Соске даже приходится прижать его рукой к кровати. Скорее всего, ему не очень удобно — Ямазаки все еще удерживает его больную ногу на весу, чтобы Хару не навредил себе, — но он не останавливается, только крепче сжимает губы и ускоряется. — Отпусти... ммм... Соске... — Нанасе вновь пытается оттолкнуть парня, чувствуя, что вскоре не выдержит, но тот держит неожиданно настойчиво. — Пусти... я сейчас... ахх... Теплая волна проходит по телу, заставляя вытянуться с негромким стоном облегчения, содрогаясь от каждого нового движения языка. Соске не сразу выпускает член изо рта, слизывая последние капли спермы и вырывая еще один невесомый стон, а потом аккуратно поправляет на Хару одежду и ложится рядом. Тот же прячет покрасневшее лицо в сгибе локтя и не шевелится: — Я просил отпустить... я же тебе... в рот... Ямазаки тихо хмыкает, поправляя торчащие пряди волос у смущенного парня. — Может, мне захотелось. — Ненормальный... Сам не зная, почему улыбаясь, Соске тянет синеглазого парня в свои объятья, накрывая их обоих одеялом. — А как же ты? — растерянно выдавливает Нанасе, незаметно всматриваясь в расслабленное лицо Ямазаки. — Ты и так устал, спи. Все окончательно запутывается. Харука просто не может понять, почему Соске делает это с ним. Это одно из проявлений благодарности? И почему же от этой мысли так больно... С этого дня они засыпают в одной постели. Ямазаки каждую ночь обнимает его, зарываясь носом в волосы, и спокойно проваливается в крепкий сон, когда как Нанасе подолгу не может сомкнуть глаз, вслушиваясь в чужое глубокое дыхание и мучаясь вопросами. Подобное настолько изводит, что Хару мечтает поскорее начать полноценно работать. Только день выздоровления получается совсем не таким, каким он себе представлял. На выписку Нанасе едет один еще до открытия "Глубины". Особой нужды отправляться в больницу нет, ведь это всего лишь растяжение, но Ямазаки настаивает. Когда Харука возвращается, то застает полностью готовое для открытия кафе, только не застает самого Соске, что немного тревожит — последнее время он привык к постоянному присутствию мрачноватого на вид парня. Хару успокаивает себя тем, что Ямазаки просто вышел на работу, раз больше нет нужды помогать ему в " Глубине". Только Соске не возвращается и вечером. Полный необъяснимого беспокойства, Нанасе закрывается и поднимается к себе, где и находит записку, которую утром попросту не заметил. "Я уехал. Береги себя". У Харуки такое ощущение, словно он рухнул в глубокую дыру. Внутренности скручивает настолько сильно, что тошнота подкатывает к горлу и кружится голова. Пошатнувшись, он опускается на пол, снова и снова всматриваясь в ровные строки, как будто от этого они могли поменять свое значение. Возможно ли, что после всего Ямазаки его бросил, ничего толком не объяснив? Значит, эти недели и правда были обычным " спасибо". Но если бы Нанасе только знал, что, держа этот вырванный из блокнота листок с безжалостным словами, ему будет так больно, то выгнал бы к чертям этого придурка! Еще до того, как впервые ощутил вкус его поцелуя, до того, как признался ему, и до того, как узнал, каким ревнивым и страстным он бывает, а еще заботливым и нежным... До  того, как это чувство в груди стало настолько необъятным и острым, что теперь сжигало его изнутри. "Не верю, что он уехал!" Нанасе подскакивает с места и судорожно, трясущимися пальцами осматривает комнату, то и дело роняя вещи на пол. Из-за нехватки места Ямазаки не перевез весь свой багаж — лишь самое необходимое, — и он до сих пор хранится в какой-то ячейке, но Харука помнит каждую вещь, что была при нем. И теперь не может найти дорожной сумки Соске, как и многих предметов первой необходимости. Это шокирует, но и вселяет слабую надежду, что Ямазаки вернется хотя бы за оставшимися вещами. Нанасе обессиленно садится на кровать, все еще сминая в руке чертову записку, и чувствует, как отчаяние медленно затапливает разум. Делая последнюю попытку, он набирает номер Соске, но уже не удивляется, слыша механическое: "Аппарат временно недоступен". Хару весь сжимается, впиваясь пальцами в собственные плечи. От чего-то хочется кричать, но он сдерживает себя, убеждая, что переживет и это, хотя внутри все кипит и едва не разрывает на части. Нанасе только и может повторять про себя "я справлюсь", пока время бежит вперед, переваливая за полночь. И все же, сколько бы он не прислушивался, а скрип ступеней от непринужденных шагов так и не раздается до самого утра. Два дня проходят как в тумане. Впервые Хару не хочется работать в " Глубине" — в месте, ставшим для него всем. Он просто на автомате исполняет свои обязанности, не испытывая никакого удовольствия, и если бы не огромный опыт, скорее всего получил бы множество жалоб на качество блюд. Нанасе не ходит к морю, как и не спит. Ему кажется, что выйди он на минуту или усни, то обязательно пропустит момент, когда Ямазаки вернется. Почему-то он не может не ждать, ведь без Соске все неожиданно тускнеет и перестает радовать. Как тогда, когда погиб Рин. Одно только это сравнение вызывает спазм в горле, заставляя закусывать ладонь до кровавых отметин. На третий день Хару откровенно штормит. От недосыпа плывет перед глазами, а желудок режет — занятый переживаниями, он все время забывает поесть. Несколько раз спутав заказы и сильно порезавшись, Нанасе закрывает кафе, понимая, что ни к чему хорошему его состояние не приведет. Но, оказавшись в квартире, он так и не может заснуть, прислушиваясь к тишине до звона в ушах. Так что, когда на лестнице раздается привычный скрип, Харука даже не сразу понимает, что это не его бред. Он встает и напряженно вглядывается в дверной проем, чувствуя неровный стук сердца. Ямазаки Соске выглядит отлично и явно находится в хорошем настроении: — Эй, Хару, а почему кафе закрыто? Нанасе молчит, не в силах разлепить склеенные губы, и лишь смотрит. — Хару, ты неважно выглядишь, — Соске беспокойно хмурится, ставя сумку на пол, скидывает обувь и подходит. — Ты заболел, температура есть? — он протягивает руку, чтобы коснуться бледного лица, вот только... Тело двигается на каком-то инстинкте и удар выходит таким, что Ямазаки приходится отступить на несколько шагов, чтобы не упасть. Он неверяще касается саднящей губы, оставляя на пальцах кровь. — Не трогай меня! Соске впервые видит Нанасе таким злым. Его мелко трясет, а глаза лихорадочно блестят. — Хару... что? Какого черта? — Где. Ты. Был? — чеканит Харука, сжимая кулаки. — Уехал, не сказав ни слова! Собрал вещи... Я не знал, что думать! — его голос то и дело срывается на крик, чтобы потом упасть до хриплого шепота. — А теперь ты приходишь сюда, как ни в чем не бывало! Ты хоть раз думал о моих чувствах?! Ты... Ямазаки стремительно пересекает разделяющее их расстояние и крепко обнимает сопротивляющегося парня руками. — Ты!.. Отпусти! — Прости, не отпущу. — Идиот! — Ага. Нанасе затихает, растратив последние силы на сопротивление, и утыкается лбом в чужое плечо, обмякнув. — Где ты был? — голос его выдает усталость и опустошение. — Я ездил к Рину. Харука приподнимает голову, с удивлением глядя на Соске. — Прости, я собирался позвонить тебе с аэропорта, но кто-то вытащил у меня телефон, а твой номер я не помню. Мне нужно было забрать некоторые документы с прошлой работы. Я думал, что быстро вернусь, но мой рейс отменили, пришлось лететь с пересадкой, и... — Постой... — прерывает его Хару, чувствуя, что перестает соображать. — Зачем ты ездил к Рину? — Ну... — тянет Ямазаки, с не присущей ему неловкостью отводя взгляд. — Я ездил попрощаться. Я подумал, что должен честно обо всем рассказать Рину, прежде чем начать здесь новую жизнь. С тобой. Повисает молчание. Они смотрят друг на друга: Соске выжидающе, а Харука недоуменно, явно до конца не понимая смысла сказанных слов. Ямазаки хмурится. — Черт, Нанасе, скажи уже что-нибудь! Так ты не против, чтобы я остался здесь? Хару вздрагивает, приходя в себя. — А, да... то есть, нет, — путается он, не зная, как правильно ответить на такую постановку вопроса. — Так да или нет? — беззвучно смеется Соске, заслуживая раздраженный взгляд. — Делай, что хочешь. — Ты сам разрешил, — негромко произносит Ямазаки, наклоняясь. Жесткие ладони очень бережно касаются лица, когда Соске настойчиво целует сухие губы. Харука тянется, обнимая его за шею, и закрывает глаза, больше не в состоянии о чем-либо думать. Как они оказываются на кровати, он не осознает — просто цепляется за Ямазаки, будто боясь, что он снова исчезнет. Голова кружится то ли от поцелуев, то ли от недосыпа. Нанасе с трудом отрывается от чужих губ и, прижимаясь к горячему телу, выдыхает: — Пообещай, что больше не уйдешь. Соске ласково гладит его по щеке и коротко целует: — Обещаю. — Это хоро... Ямазаки изумленно таращится на парня, заснувшего на середине слова, оставляя его неудовлетворенным. — Да ты издеваешься... — бормочет он, рассматривая изнуренное лицо. У Хару черные синяки под глазами, а черты неестественно заострились. Сердце сжимается от вины, и Соске прижимает парня ближе к себе, ощущая на шее его ровное дыхание. — Я больше не уйду, даже если ты попросишь, Хару.