Неизведанными тропами

Достаточно было пройти мимо зала, отведенного для пира, не входя в него и даже не заглядывая внутрь, чтобы понять: там так шумно из-за того, что собрались гости — множество гостей, знатного рода и простой люд, все, кто мог уместиться в помещении, все, кого пригласила королева. И рыцари, праздновавшие возвращение своего короля, и слуги, разносившие кувшины с вином, были одинаково веселы. Никто не замечал самого главного — того, что самому королю было вовсе не радостно. На лице Артура сияла благожелательная улыбка — фальшивая, натянутая, вовсе не такая приятная, как всем казалось. Он заставлял себя смеяться над шутками Персиваля. Распоряжался подать самые лучшие блюда, первым дегустировал принесенный эль. Делал вид, что веселится от души, хотя понимал — повода для веселья нет. Утром ему казалось, что все наконец-то наладилось, пришло в норму, огромный камень упал с его души, но это было жалкой иллюзией. Ничего не наладилось. Пока он притворялся мертвым, ситуацию еще можно было спасти. Теперь, когда Артур вышел из тени, узнав об исчезновении Мерлина, — все было кончено. Он больше не мог врать себе. Если Мерлин когда-нибудь вернется, он поймет, что вся история со смертью и комой — сплошной обман. Обман, придуманный, воплощенный и мастерски разыгранный — для него. Для него одного. Для волшебника, которого надлежало убить. Для волшебника, на которого Артур не мог поднять руку. И потому придумал для него худшую кару. Пендрагон вздохнул, с тоской оглядывая зал. Взгляд монарха остановился на сэре Леоне. Верный рыцарь был в числе немногих, кто знал правду — о Мерлине и о том, что придумал король, чтобы отослать его. Почему Леон здесь? Почему он пьет вместе с остальными? Разве этой ночью он не должен патрулировать город? — Сегодня не моя смена, сир, — почтительно ответил рыцарь на вопрос Артура. — Мы с сэром Гвейном поменялись. — Вот как? — пробормотал молодой монарх. Внутри него что-то неприятно сжалось. Гвейн был единственным, кто едва удостоил его словом сегодня, в день его официального возвращения. С тех пор, как ушел Мерлин, всегда разговорчивый мужчина вдруг стал молчалив с королем. Пару раз с его языка готова была сорваться какая-нибудь резкость, но он себя сдерживал. Артур его не винил. Временами на сына Утера накатывала печаль, когда он представлял себе реакцию Мерлина на смерть друга. Гаюс рассказывал, как убивался волшебник, как винил себя, как не отходил от постели правителя и как не мог прийти в себя после случившегося. Об этом больно было думать. Но иного способа заставить волшебника уйти король не знал. А уйти тому было необходимо, в этом Артур был уверен. Он не сожалел о своем поступке, сожалел лишь, что это было нелегко для Мерлина. Но что в этой жизни бывает легко? Итак, Гвейн не захотел явиться на пир. Что ж. Это простительно. Артур покосился на незанятый стул слева от себя. Похоже, на пиру недоставало еще одного гостя. Король повернулся к супруге, принявшейся за принесенного слугой цыпленка. — Гвен, а где Гаюс? — Мне он сказал, что неважно себя чувствует и потому не сможет прийти, — тихо ответила Гвиневра. — Это правда? Гвен в упор на него посмотрела, будто говоря: «А то ты не знаешь настоящую причину!» и еще больше понизила голос: — Ты не должен винить его за отсутствие. Ему нелегко, хуже, чем нам. Мерлин для него как сын, и то, что мы сделали… — Я пойду, подышу воздухом, — Артур резко встал. Ему действительно внезапно стало жарко, в голове раздался осуждающий голос Гаюса, вспомнилось его строгое лицо, страдание в его взгляде. Гвен говорила истинную правду. Мерлин был для старика сыном и, вынудив лекаря лгать своему подопечному, король чувствовал, что совершает одну из самых больших ошибок в своей жизни. Это было ужасно, но теперь ничего не поделаешь. И снова Артур убедил себя, что поступил правильно: так было нужно. — Ты не можешь уйти сейчас, — решительно воспротивилась королева, — у тебя и так не слишком-то обрадованный вид, нельзя, чтобы кто-то заподозрил… — Я король, и могу уходить, когда захочу, — оборвал ее Пендрагон. Тотчас устыдившись своей вспышки раздражения, он нежно сжал ее руку. — Милая, мне правда нужно уйти. Я знаю, ты справишься без меня. Гвен выглядела так, будто собиралась спорить, доказывая, что ужин устроен в его честь, и будет странно, если он уйдет, а им не нужно, чтобы кто-то догадывался об истине. Но она лишь покорно кивнула, и Артур покинул зал. Он шел, сам не зная куда, лишь смутно понимая, что не хочет больше находиться на пиру, не хочет видеть восторженных людей и слушать тосты в свою честь… за то, что солгал своему лучшему другу. Это была ложь во спасение, но ложь, тем не менее. Король поднял взгляд на дверь, перед которой очутился, и едва заметно улыбнулся. Думая о Мерлине, он не заметил, как ноги принесли его к бывшему жилищу старого друга. Сейчас в каморке был только лекарь. Уйти? Или зайти к Гаюсу? — Сир? — внезапно отворивший дверь придворный был немало растерян, увидев перед собой правителя. Артур справился с секундным замешательством и ровным тоном ответил: — Добрый вечер, Гаюс. Могу я войти? Лекарь безмолвно пропустил его. Король вошел в скромную мастерскую и огляделся по сторонам. На глаза ему попалась дверь в следующую комнатку, и он с трудом оторвался от ее созерцания, точно зная, — если он войдет, там никого не будет. И, вопреки его надеждам, он не увидит больше этих голубых растерянных глаз, взлохмаченных волос, бледного лица, и виновато-умоляющего выражения, безмолвно повторяющего снова и снова: «Прости меня. Пожалуйста, прости меня». Но ведь ему не за что было извиняться! Так почему он делал это? Снова и снова! — Сир, вы что-нибудь хотели? С усилием отгоняя от себя образ, навсегда въевшийся в его память, Артур обратил внимание на лекаря. — Гвиневра сказала, ты плохо себя чувствуешь, Гаюс, потому и не пришел на пир. — Я не вижу повода для праздника, милорд, и оттого мне так плохо, — смело ответил старый придворный. Король вперил в него взгляд, который лекарь выдержал, не дрогнув. — Считаешь, я праздную свою ложь? — Артур задал вопрос ровным, спокойным тоном. — Я не вправе что-либо считать, сир… — начал Гаюс, но правитель перебил его, остановив взмахом руки. — Мне это не доставляет никакого удовольствия! Я не хотел этого, никогда не хотел! Но у меня не было выбора, Гаюс, я не мог казнить Мерлина и не мог… — Не могли принять его, — холодно закончил за него старый лекарь. Артур молча проглотил обиду, хотя ему отчаянно хотелось спорить. — Это было лучшее решение. Позже ты поймешь. — Сомневаюсь, милорд. Позвольте, раз уж вы зашли, попросить вас об одной милости? — Все, что захочешь. — Когда Мерлин вернется, — начал лекарь, с непоколебимой уверенностью добавив, — а он вернется, сир, не сомневайтесь, — потрудитесь сообщить ему, что я был против этой затеи от начала до конца. Скажите ему, сир, что я принял участие в этом постыдном заговоре лишь после того, как вы вынудили меня, отдав мне прямой приказ, который я, ваш подданный, не мог нарушить. — Ты поступил как верный подданный, Гаюс, — заговорил Артур, — и ничего постыдного… — Я был верен вам, сир, — прервал придворный, — хотя по справедливости должен был быть верен ему. Я ничего не могу изменить, лишь жить с этим. Не имея, что возразить, Артур опустил глаза на стол обитателя комнаты, заваленный травами да склянками. Что-то привлекло его внимание. Какой-то небольшой цветок в горшке, неизменно стоявший на столе, всегда цеплял взгляд Артура. Цветок этот, чем-то схожий с азалией, всегда сохранял зеленые листья, но никогда на его памяти не цвел. От нечего делать король ковырнул пальцем землю и обнаружил, что она совершенно сухая. — Может, стоит чаще поливать его? — предположил Артур в попытке вернуть разговор в мирное русло. — Зачем? Вопрос Гаюса сбил молодого короля с толку. — Чтобы он цвел, — объяснил Пендрагон. Гаюс подошел ближе и нежно провел пальцами по зеленым листочкам, качая головой: — Это не поможет, сир. Мне доставляет радость видеть, что он еще зелен… Но я боюсь, очень боюсь, что никогда уже ему не цвести… Неловко прощаясь, Артур уходил со смутным чувством, что своим визитом он сделал старому другу только больнее. Но у них будет время. Время лечит даже такие раны.