Верни меня

POV Деймон - Да вы охерели?!?!?! – подскакиваю на постели от того, что внизу что-то с грохотом падает. Вашу мать… уроды. Этот дом огромен настолько, что, если в одном крыле что-то взорвать, во втором этого даже не заметишь! Как?! Как можно было умудриться меня разбудить?! Сонно тру глаза и смотрю на свои часы, болтающиеся на левом запястье. Сколько??? Десять сорок?! Серьезно?! Я даже не знаю, как назвать это время. В моем мире все, что раньше двенадцати дня – это ночь. Матерясь сползаю с кровати и шаркаю в ванную. По-моему, пока чищу зубы, мне все еще снится какой-то сон. Вчерашний день добил меня. Моя шаткая детская психика была явно не готова к такому потрясению, как скорбящая Елена Гилберт. А Майкл, оказывается, не только дебил, он еще и извращенец. Или наоборот? Не только извращенец, но и дебил? В общем, суть от этого не меняется, он велел своей шизнутой мамаше вырастить для себя жену, но вся эта затея, честно говоря, сильно отдает идиотизмом пополам с педофилией. И, что из этих двух зол меньшее, я вот так уверенно с первого раза не скажу. Принимаю холодный душ, вытираюсь, одеваюсь, скидываю восемь пропущенных на телефоне, читаю несколько гневных сообщений, бегом спускаюсь вниз и замираю. Елена. Твою ж мать… На ней прямые синие джинсы, белая футболка поло, и почему-то мне кажется, что она ей чуть-чуть маловата. От этих мыслей, граничащих между похотливыми и очень похотливыми, я мгновенно начинаю реже дышать. Твою ж мать – два… Волосы уложены, собраны сзади в какую-то прическу, непривычную, но совершенно не такую убогую, как была у нее накануне, но главное фартук. Я не понимаю, где она вообще его взяла, но этот фартук мгновенно заставляет меня представить ее в своей постели и во всех позах. В нем нет ничего особенного. Он черный. Прямой. Длинный. Вообще, он мужской, и, вроде бы, мы с Мейсоном купили его как-то в каком-то магазине со всякой домашней херней, потому что он валялся на кассе и показался нам прикольным. Но на ней… Жмурюсь, прогоняя образы стонущей и извивающейся подом мной Елены, и перевожу глаза на блюдо, стоящие на столе рядом с ней. - Это, что, Наполеон? Она подпрыгивает на месте, испугавшись моего голоса, и собирается повернуться ко мне, но не успевает. Я подхожу к ней сзади и встаю близко-близко, практически, вплотную. Если она шевельнется, то будет вынуждена прикоснуться ко мне своей очаровательной попой, обтянутой синей джинсовой тканью. Она замирает, на всякий случай, стараясь даже не дышать. Забавно. Интересно, что она будет делать дальше? Повисает тишина. В книжках такую, очевидно, принято называть звенящей. Ее волосы подняты наверх и, видимо, мое дыхание щекочет ей шею, потому что вся она мгновенно покрывается гусиной кожей. - Дей, слушай..! – со второго этажа спускается Мейсон. - Выйди! - Что тут..? - Мейсон, выйди!!! Он недовольно бухтит что-то и освобождает территорию. Я успел заметить, как напряглась Елена, когда услышала его голос, очевидно, ожидая, что он спасет ее, и сейчас отчетливо слышал, как она прерывисто вздохнула, раз и навсегда, осознав, что Мейсон никогда не пойдет против меня. Она вжимается в кухонную тумбу, около которой стоит, и я тут же снова подаюсь к ней. Одно ее движение. Сильный вздох. И она прижмется ко мне. - Так и будешь стоять? – наклоняюсь ближе к ее уху. - Зачем ты это делаешь? – ее голос дрожит, и я наслаждаюсь ее страхом. - Что я делаю? - Дай мне пройти, пожалуйста… - с удовольствием наблюдаю, что краснеют даже ее уши. - Я тебя не держу. Она снова вздрагивает, на секунду задерживает дыхание, как мне кажется, собирается с духом, и проходит мимо меня. Мррр. - Стой! – ловлю ее за руку и заставляю посмотреть себе в глаза. Она вся перепуганная, раскрасневшаяся, губы пересохли, дыхание сбилось. Огромные шальные глазищи стараются смотреть куда угодно, лишь бы не в мою сторону. - Боишься меня? – мой голос хрипнет. - Боюсь, - честно отзывается она, чем снова меня удивляет, - ты жестокий. - Чего? – непонимающе смотрю на нее, - да я тебя пальцем не тронул! Где я жестокий? - Пальцем не тронул – она покорно кивает, - ты издеваешься надо мной. Унижаешь. Заставляешь делать то, к чему я не готова. Зажимаешь меня по углам, вламываешься ко мне в спальню, делаешь какие-то намеки, и говоришь так гадко… - Как я говорю? - А сам не слышишь? Ты же все время ругаешься. - Хорошо хоть так, - криво улыбаюсь ей, - думал, если ты сейчас скажешь слово «сквернословишь», я убью тебя. - Вот опять! – она сверкает глазами, - зачем ты так говоришь со мной? Я ничего плохого тебе не сделала! А, если я чем-то обидела тебя, то прости! Я не со зла! Я не специально… я допускаю, что мешаю тебе. Что рушу все твои планы, ломаю привычный уклад жизни. Но не нужно показывать мне это таким ужасным способом. Просто скажи, чтобы я ушла. Пожалуйста. Как же мне хочется в самом прямом смысле выбить из нее всю эту дурь. Кто бы только знал. На мгновение, я даже представляю себе, как сладко было бы делать это, но вовремя вспоминаю, что не связываюсь с детьми, и мое похотливое сознание возвращается обратно в мое сексуальное тело. - Нет, я не хочу, чтобы ты ушла, - в упор смотрю на нее. Во всяком случае, добиваюсь я не этого. - А чего? - она хлопает пушистыми ресницами. - Прекрати это делать, - я сжимаю зубы, и она снова пугается меня. - Делать… что? - Хлопать глазами, кусать губы, краснеть по любому поводу! Короче, делать все то, что девушки обычно делают, чтобы соблазнить мужчину! - Я не..! – она снова вспыхивает, и я закатываю глаза. Ну, не идиотка?! - Елена! – беру ее за плечи, готовясь сказать пламенную речь, но понимаю, что, скорее всего, она, как и все предыдущие, вылетит в пустоту, и отказываюсь от этой гениальной идеи, - ничего, - отрицательно качаю головой, - забудь. Это торт? - Да, - она спешит отойти от меня, (монашка!), - Наполеон. Будешь? - Буду. Она кормит меня тортом, наливает свежезаваренный, (свежезаваренный!!!), вкусный, (вкусный!!!), чай, и все это время усиленно пытается не делать ничего, чтобы соблазнить меня. У нее получается плохо. Футболка ей однозначно мала и, при каждом ее движении, норовят расстегнуться пуговицы на груди, от этого она снова краснеет, кусает губы… единственное из, любезно озвученного мною списка, чего она не делает, это не хлопает ресницами. Но она так старательно отводит глаза, что получается еще хуже. - Привет, каша есть?! – я давлюсь едой от этого омерзительного, но такого знакомого голоса. Короткие черные волосы, модная растянутая темно серая майка, очень низкие джинсы, обнажающие часть татуировки «Каждому свое», сделанной… (как бы сказала Елена? Потому что я знаю только матерный вариант), хм… в зоне бикини. Военные ботинки, наглая морда. - Дей-мон! – он щелкает пальцами у меня перед лицом, - спрашиваю, каша есть? - Каши нет, - пожимаю его руку, - есть торт и тостики с… солнышко мое, с чем у нас тостики? – преданно смотрю на Елену, чем снова смущаю ее. - Со сливочным домашним сыром… - тихо отзывается она. - Со сливочным домашним сыром! – черт знает, зачем, я повторяю это Каю, но делаю это с огромным удовольствием, - Паркер, а ты не пробовал дома жрать? – недовольно наблюдаю, как он уничтожает кусок торта, - у тебя так-то есть мама, которая может тебя покормить. - Отец все сжижает… - чавкая, отзывается Кай. - Что делает твой отец??? – мне становится смешно. - Сжирает, - он с трудом проглатывает большой кусок, - а торт очень вкусный. Отличный просто. - Я рад. Ты документы привез? - Ага. Кай Паркер – городской сумасшедший. Нет, серьезно. Он псих. Но, сука, умный. А еще умнее, его отец, один из лучших адвокатов страны. Стоит ли говорить, откуда наша семья его знает? Верно. Мой брат вор, а я бандит. Он наш лучший друг. Шутка. Мы, конечно, не друзья, но общаемся очень давно, много и тесно. Все наши юридические дела ведет он, и, исходя из того, что все мы до сих пор на свободе, мистер Паркер отлично справляется, со своими обязанностями. Это мой мир. Идеальный. Продуманный. Удобно устроенный. Мир, в котором я люблю каждый миллиметр, окружающий меня. И меня могут считать каким угодно мудаком, но, кроме очевидных, у меня есть одно очень важное и уникально качество. Я умею быть благодарным. И я благодарен. Родителям, брату, судьбе. За то, что могу носить часики за тридцать тысяч баксов, за то, что езжу на машинке, восстановленной лично для меня, за то, что живу, где и как захочу. За престижное образование, которое мне не нужно, за дорогую одежду, за идеальную внешность. Я благодарен за то, что я Деймон Сальватор. Красивый. Молодой. Свободный. Да. За это мистеру Паркеру я отдельно очень сильно благодарен. Пафос. Люблю пафос… - Давай бумаги и иди жрать в другое место, - недовольно смотрю на Кая, который надувается, но слушается. И, да! За это я тоже благодарен! Вау. Я душка просто. - Елена, - отодвигаю тарелку и глазами указываю ей на стул рядом с собой, - присядь, - она подчиняется, - мне нужно, чтобы ты подписала эти бумаги. - А, что это? – она хлопает глазами. - Согласие на продажу почки, - серьезно смотрю на нее, и жду, когда мысль дойдет до этой маленькой, до тошноты милой головки. - Что..? - Это шутка!!! – да-да, я снова закатываю глаза, - просто документы. - Но… - она облизывает губы, - что в этих документах? - Елена, - меньше всего мне хочется, чтобы сейчас она в них копалась, - ты доверяешь мне? Согласен. Тупой вопрос. А главное, именно после него, она, наверняка, полезет читать всю эту кипу бумаг, которые, явно окажутся для нее китайской грамотой. Просрал ты свой день, Деюшка… - Да, - очень серьезно отзывается она. Ну, ни хрена себе!!! Вот это что-то новое. Я бы даже сказал, совсем новое. Я бы даже сказал… Вау! - Тогда подписывай, - с интересом смотрю на нее, - везде, где стоят галочки. И тут я окончательно выпадаю в осадок. Этот мышонок, это забитое и зачуханное существо, этот кусок зашоренности не глядя подписывает все бумаги, только потому, что, (как, оказалось), доверяет мне?! Вау! Взяв Кая за шкирку, а с Елены честное слово, что она не выйдет с территории усадьбы, (благо, она огромная, мышонок успеет на ней потеряться, к чертям), сажусь в машину и еду к папе-Паркеру. Он забирает у меня документы, заверяет, прячет в сейф. Все. Можно выдыхать. Одной проблемой стало меньше. Потом лечу к маме-Паркер, очаровательной Джо, которая работает в медицинском центре вместе с Риком, и долго играю с клизмами, пока она рассказывает мне о перспективах позвоночника Клауса. Они херовые, но не безнадежные. В общем, тоже не плохо. Распрощавшись с этим благородным семейством, плюхаюсь в машину… и тут звонит мама. - Котен, ты представляешь, дядя Зак все-таки женится… - льется из динамиков ее родной умиротворяющий голос, - и все-таки на этой мегере… Дядя… хрена лысого, он мне дядя! Зак Сальватор – троюродный племянник моего отца. Правда, у отца и его старшего троюродного брата нехеровая разница в возрасте, и Заку уже под сороковник, но это не отменяет того, что мне как бы, не совсем дядя. И вообще эта версия хороша только, если не учитывать тот факт, что Зак – не родной сын папиного старшего троюродного брата, а сын его жены от ее бывшего мужа, которого папин старший троюродный брат усыновил и дал свою фамилию. Классно? Я тоже так думаю. Это к вопросу о моей семье. Она безгранична. И безумна. И еще раз безумна. Но это семья. Думаю, именно такая, какая должны быть. Мы все близкие. Все осознаем, что мы родные. Все переживаем друг за друга, волнуемся, стараемся держаться вместе. И, да, нам всем, в том числе и мне, реально есть дело до того, на ком собирается жениться пресловутый дядя Зак. Его жена тоже станет Сальватор. А значит, частью нашей семьи. А мы не хотим видеть в своей семье… (как там мама говорит?), мегеру? Ну, вот ее. Пытаюсь хоть немного успокоиться маму, обещаю заехать в ближайшее время, передаю всем привет и отключаюсь. Заехать, действительно, надо, но не сейчас. Сейчас я неожиданно осознаю, что отправляюсь домой в надежде, что там меня ждет ужин, который не окажется черствой пиццей или остывшей кашей. И, если моего мышонка не убил паук, который живет в углу плиты, думаю, что эти надежды оправляются. Парадокс, но я рад, что Елена там.