Исцеленные любовью

Любые перемены сопровождаются болью. Если ты не чувствуешь боли, значит ничего не изменилось. Мэл Гибсон

Марисса ощущала смущение. Стояла словно раздетая, и так хотелось надеть хоть что-то обратно, прикрыть обнаженную душу, укутаться в теплые объятия воспоминаний. Безумное, непонятное чувство. Прижалась к двери больничной палаты Пабло, смотрела на него через стеклянное окно. Казалось, что он лежит и глядит куда-то в одну точку, не замечая ничего вокруг. Попробовала открыть дверь. Вроде, это так легко — попасть по ту сторону стекла. Но собрать мысли в кучу и просто зайти почему-то было совсем сложно. Знала, что Пабло не желает с ней встречаться, возможно даже ненавидит, а, может, и вовсе никогда не простит. Вчера ей позвонила Мора Бустаманте — говорила растерянно, тщательно подбирая слова, будто боялась глубоко ранить. О сыне ни слова — так о погоде, о городе, о последних новостях в стране. Но по ее интонации было понятно, что что-то ее глубоко тревожит и Марисса Пиа Андраде первой не выдержала и заговорила о Пабло. Мора рассказала, что несколько дней назад парню сделали еще одну операцию, а результат снова неутешительный. И хуже всего было то, что он наотрез отказывается продолжить лечение. И вот, ещё вчера Марисса не могла представить, как проживёт сегодняшний день. С ужасом думала об этих бесконечных часах, которые ее разделяли от возможности вот так просто его видеть. Отвернувшись к стене, пальчиком обводила замысловатые узоры гобеленовой обивки дивана и уговаривала себя, что это всего лишь несколько часов. Нужно потерпеть. Взять себя в руки и пережить один день. Каких-то несколько часов. Чтобы снова увидеть его. И вот она здесь — боится дернуть ручку двери и сделать несколько шагов. Странные ощущения — еще недавно, она осмелилась бросить блондину купальник под ноги и пройти обнаженной так, словно он для нее никто, а теперь даже дверь его палаты открыть опасается. Мысли снова тормозят, и в очередной раз наваливается непонятная неловкость. Марисса несколько минут стояла оцепенело, но все таки решилась — зашла быстро, без стука, словно боялась, что какая-то невидимая сила заберет ее обратно. Пабло резко повернул голову и от шока неподвижно замер. Как назло смотрел так, что хоть на стенку полезай — жестко, бескомпромиссно, в упор. Кажется, он даже не моргал. Его ступор был заметен невооружённым глазом и девушка не представляла на что это списать — любовь, ненависть, отсутствие жажды к жизни? Конечно, Марисса не догадывалась, чего Бустаманте стоил этот взгляд и уж точно не могла знать, что он чувствовал себя так, словно проснулся от огромного количества ненужных, странных размышлений, даже настрой и желание поздороваться где-то заблудились и он всё пытался осмыслить, что же с ним происходит и откуда вылезают эти смущающие мысли. Вид растерянный, нескрываемая усталость в глазах — невозможно было от них спрятаться. — Привет, — поздоровалась первой. Вчера целую речь себе придумывала, а сейчас, так тщательно подбирая слова, не знала что ему сказать. Пабло ничего не ответил. Повернул голову к окну, будто увидел там что-то очень важное. — Зачем пришла? — холодно спросил, не поворачиваясь. — Да, вот проходила мимо. Думаю, проведаю своего одноклассника. — Проведала? — взглянул на нее насмешливо-снисходительно. — Можешь идти. — Доктор говорит, что ты совсем не лечишься. — Тебе какое дело? — протянул Бустаманте в свойственной манере. Он смотрел на Мариссу как-то слишком открыто, продолжая злиться, глаза лучились, и девушка даже не сразу рассмотрела в них угрозу. Засмотрелась на мелкие морщинки, расходившиеся от уголков глаз парня, чувствовала, как сердце колотится от волнения. Напомнила себе, что сможет выстоять. Стиснув зубы и цепляясь за ускользающее сознание, она медленно, но верно, двигалась к поставленной цели – сегодняшнему разговору. — Бустаманте, знаешь что? Ты меня достал! Вот честно! Пабло опустил голову на подушку, закрыл глаза и молчал. В голове немного гудело от недавно выпитых лекарств. Пытался не думать о присутствии Мариссы, о проблемах, с которыми столкнулся за последние несколько месяцев лечения, но не получалось. Только удивление, недоверие, маета на душе, и от этой вспышки раздражения и злости. Руки в стороны раскинул, и всего на секундочку представил, что ведь все могло быть по другому, если бы три года назад он хотя бы вместо непонятного письма получил объяснение. — А ведь у тебя были свои мечты, — девушка более уверенно шла в наступление. — Ты ведь хотел поехать на Гранд Каньон в Аризону, путешествовать по Европе, плюнуть с Эйфелевой башни в Париже, прыгнуть с парашютом, выпустить свой собственный диск. Где все эти мечты Пабло? Бустаманте замер с открытым ртом, не зная, что сказать ей в ответ, что придумать, ведь помнила она то многое, даже больше, чем он сам. Марисса же решительно повела рукой. — Я уже не говорю о собственном яхт-клубе, о котором ты столько лет мечтал. Кто будет осуществлять эти мечты? Если не ты? — У меня была только одна мечта! — Пабло взял книгу с тумбочки и прижал к себе, а на Андраде взглянул холодно: — Только она почему-то убежала от меня несколько лет назад, не объяснив причин. — Вот! Значит три года назад я была права! — Липкий и холодный, как клейстер, озноб пополз по телу Мариссы от собственных слов, но отступать она не имела права. — Так докажи самому себе и всем вокруг, мне, в первую очередь, что мы все ошибаемся насчет тебя. Сделай так, чтобы я локти себе кусала и жалела о том, что так жестоко с тобой поступила, уехав даже не попрощавшись. Признайся, ты этого хочешь? Разве нет? От такой наглости Пабло на мгновение своё удивление растерял, и вот тогда Марисса смогла в полной мере оценить степень его злости и негодования, притаившиеся внутри. — Хватит сопли наматывать на кулак, жалеть себя, ныть, отчаиваться на каждом шагу. В конце концов, подумай о Море. Если тебе на меня наплевать, то твоя мать ни в чем невиновна. Она точно заслуживает лучшего сына! — била жестоко, знала, что Пабло было ее трудно понять, трудно принять, а ещё труднее смириться с тем, что именно она сейчас говорит о тех вещах, которые он и так знал. Когда Бустаманте в очередной раз отвернулся к окну, Марисса сильно сжала руку в кулак, ногти упивались в ладонь с такой силой, что казалось вот-вот останутся раны. Это уже жест отчаяния и тогда останется либо ногами от злости затопать, либо разрыдаться. А она не имела на это права. — Я улетаю в Венесуэлу, — еще одна ступенька, которую она пыталась преодолеть. — У меня там новый проект. Через три месяца вернусь в Буэнос-Айрес — буду сниматься в новом сериале. Давай, чтобы к тому времени ты уже стоял на ногах и мы твою коляску утопили в Ла-Плате, — пыталась улыбнуться, но как-то плохо это получалось. — Если захочешь, тогда и поговорим. Я буду жить в той же квартире. Я оплатила аренду на год вперед. При другом раскладе, даже меня не ищи. Можешь даже забыть, как меня зовут и что мы знакомы. Пабло так и оставался неподвижным. Обернуться и посмотреть Мариссе в глаза было слишком страшно, поэтому он продолжал смотреть в окно, по звукам пытаясь понять, что происходит за его спиной. Дверь палаты так и не хлопнула, значит, она всё ещё здесь, слушает его, ждёт ответа. Ждёт... А может попробовать хотя бы поговорить? Задать тысячи ненужных вопросов. Сотни раз усомниться в ее ответах. Помолчать, глядя друг другу в глаза. Послушать мелодии ее сердца, уловить ее неровное дыхание и дать себе надежду — начать все сначала с чистого листа. Но ведь нет! Она сама когда-то от него ушла. Её вернуть невозможно! Он это знал! Не имел права! Зачем она сейчас пытается дать ему надежду? Все это зря. Только не понимал, как ей это сказать! Только он боялся сделать ей больно. Снова расстроить её. Испугать. Ведь его исповедь ничего бы не изменила и не исправила. Да, он мог признаться, что несколько лет жил в аду. Ещё чуть-чуть и он привыкнет к этому месту. Хотя хочешь, не хочешь, а привыкать придётся, ведь выбора у него больше нет. Привыкать и учиться жить без неё. Как и три года назад... Какой же странный и страшный день! Его последний день с надеждой видеть ее так близко. Пабло ведь никогда не скрывал от самого себя, что не сможет ее забыть, авансов не давал, а потому, отвернувшись от нее, особо виноватым себя не чувствовал, ну разве что самую малость. Совсем чуть-чуть... А так хотелось простых слов, а не обвинений. Просто спросить как дела. Узнать о планах на жизнь. О мечтах. Но... Ведь что он мог Ей сказать? Что день, в котором была Она, пролетал незаметно... Зато ночь казалась громадной чёрной пропастью, разделяющей его и Её. Мучительно тянулись минуты, медленно приближая миг блаженства – возможность вновь дышать пьянящим сладким воздухом рядом с Ней... Но ведь давно все изменилось... День стал ночью, окутавшей его мрачной непроглядной тьмой... И бороться желания не было. Даже малейшего. Все его планы давно разрушились, как карточный домик. Прошлое ни в какую не хотело забирать Мариссу себе, упорно оставляя ее в настоящем. Ставшее невыносимым существование рядом с самим собой растягивалось в бесконечные слова «три месяца». Представить себя в конце этого времени Пабло не мог, как ни пытался. И да, он понимал сейчас, зачем она ему все это говорит. Ведь никакие уговоры не помогали. Ни Моры, ни доктора Оливареса. Поверить в то, что он сумеет это вынести, не получалось. Три месяца... Слова казались длинными, как извилистый серпантин, убегающий куда-то за горизонт. Одна-единственная мысль билась в силках, не давая возможности прийти в себя и успокоиться. Хотелось одного – бежать, ни о чём не думая, без оглядки. Но даже бежать он не мог. Разве что на коляске. И в то же время этот душераздирающий немой вопль накрывал осознание того, что он снова сможет увидеть ее. Каких то девяносто дней. Потому, что чувствует свою вину за создавшееся положение перед своей матерью. Потому, что нет убедительных причин для отказа в мечтах, о которых она могла бы ему рассказать. Какой же страшный день! Именно страшный. Он гудел, буйствовал где-то выше, в безжизненных, облетевших кронах деревьев за окном, голые ветки сталкивались друг с другом с неприятным звуком, порой со скрежетом и всё это казалось логичным сопровождением к этому разговору. Хмурые тучи, нависающие прямо над деревьями, давили, лишая последней надежды на то, что всё происходящее в итоге окажется лишь ещё одной нелепой, дурацкой шуткой неудачной судьбы. Бустаманте ведь всегда казалось, что иногда чувство юмора его судьбе отказывало и она творила поистине ужасные вещи, а потом, смеясь, называла всё это розыгрышами. Посмотрел Мариссе в глаза — завидовал ее жизнерадостной улыбке. Казалось, он никогда не забудет, как она смотрела в его безжизненное, нереально бледное лицо. Андраде не думала, что будет так непросто смотреть на него, изо всех сил стараясь улыбаться. Всю ночь, бессонную и самую длинную в её жизни, морально готовилась к этому, но не думала, что так тяжело и удушающе больно будет. Плакать не хотелось. Хотелось вцепиться в него и потрясти что есть силы. И закричать ему, что шутка зашла слишком далеко. Но она и так сказала слишком много. Почему-то, сейчас глядя в его голубые глаза, была уверена, что Бустаманте на этот раз поймет все правильно и сделает нужные выводы. Возможно не сразу, но все же. И сейчас, боясь собственных чувств, и кома в горле, который слишком сильно давил на нее, молча сделала несколько шагов назад и закрыла за собой дверь.

***

Мора Бустаманте чувствовала себя некомфортно в кабинете нейрохирурга Рикардо Оливареса. Несколько недель назад врач по собственной инициативе, не дожидаясь даже частичной оплаты, предложил Море начать лечения Пабло тем самым американским препаратом стоимостью в девяносто тысяч долларов. Мора сразу согласилась, обещая выплатить нужную сумму на протяжении десяти дней. И вот, прошло несколько недель, а необходимая сумма до сих пор не была собрана. Вернее не было собрано даже половину. Школьные друзья Пабло — Томас Эскура и Гидо Лассен организовывали сбор средств между одноклассниками. Но в силу разных обстоятельств и кризиса в стране, для бывших учеников элитного колледжа собрать девяносто тысяч долларов было совсем не просто. Франко Колуччи полтора года назад обанкротился, и теперь его семья, включая знаменитую модель Соню Рэй были по ушам в долгах. Конечно, если Мора Бустаманте нему звонила, он всегда пытался как-то помочь - ведь именно он познакомил женщину с Рикардо Оливаресом. Но, мать Пабло не смела его лишний раз беспокоить, зная что Колуччи искренне пытался склеить вместе хотя бы то немногое, что осталось от его бизнеса. Родители Томаса Эскурра развелись. Томми принял сторону матери и в результате остался без какой-либо поддержки отца, а заодно и его денег. Сам работал менеджером в банке, а соответственно зарабатывал не так много, чтобы помочь другу. Да и остальные одноклассники не были столь богаты. Поэтому, когда врач Оливарес утром позвонил ей и сказал, что у него очень важный разговор, Мора сразу напряглась, чувствуя неловкость от того, что его подвела и не смогла вовремя выполнить свое обещание. Как ни странно, Рикардо ни разу не спросил ее о деньгах. Вежливо улыбался. Комментировал различные анализы и исследования Пабло. Всячески пытался поддержать брюнетку и дать ей надежду. Женщина улыбалась в ответ, всемерно пытаясь показать, что верит ему, но все равно чувство долга не отпускало ее и она первой осмелилась заговорить о деньгах: — Рикардо, я очень извиняюсь за задержку средств на лекарства для моего сына. Понимаете, мне надо немного больше времени. Но я обязательно соберу необходимую сумму. Если нужно, я продам свой дом, — отвела глаза в сторону, боясь встретиться взглядом с врачом. Ей было очень стыдно об этом говорить. — Странно, — закашлялся доктор. Он от удивления даже снял свои очки. — А вам никто не сказал? — Сказал что? Неужели сумма увеличилась? — испугалась брюнетка. Она за несколько лет консультаций и попыток лечения своего сына привыкла к тому, что прайс-лист в клиниках может с каждым днем меняться, что такой ход событий ее бы даже не удивил. — Нет, наоборот, — мягко улыбнулся в ответ. — Я был уверен, что администрация больницы вам сообщила. Несколько дней назад долг за лекарства был полностью выплачен. Более того, на имя Пабло поступили еще сто тысяч долларов на любые дополнительные расходы. Глаза Моры увеличились. Она сначала подумала, что врач неудачно пошутил. Но, зная его тактичность, воспитанность, сразу отвергла такую мысль. — То есть как? Откуда? Я же обзвонила все фонды, мне везде отказали, — не понимала женщина. — Насколько мне известно, деньги поступили анонимно. Но давайте, вы лучше спросите администрацию. Боюсь что-то напутать. Я вас позвал совсем по другому вопросу. — У вас есть какие-то дополнительные новости помимо анализов? Что-то с Пабло? — материнское сердце не успокаивалось и она быстро забыла о вопросе с деньгами. Возможно потому, что она догадывалась кто мог сделать для Пабло такой подарок, вернее — даже не сомневалась. — Мне не нравится его душевное состояние, — честно признался врач. — Складывается такое впечатление, что ему абсолютно безразлично все, что вокруг него происходит. Он делает все автоматически — принимает лекарства, ездит на массаж, ложится на очередную операцию. Но, боюсь, сам не верит в положительный результат, а эффект плацебо никто не отменял, — с грустью констатировал Рикардо Оливарес. — Да, мы уже об этом говорили, — замешкалась Мора. — Вы советовали мне окружить его людьми, которые имеют на него определенные рычаги влияния. Но, вы сами знаете, что после разговора с Мариссой все стало только хуже. — Ну как сказать хуже. Все таки изменения есть, — не согласился хирург. — Если раньше Пабло категорически протестовал против новых процедур, то теперь его инфантильность хотя бы не мешает его лечению. Просто он как будто находится в прострации и что с этим делать ни я, ни наш психолог Хуан Карлос Монтеро не знаем. Вы же вчера говорили с психологом? Что он вам сказал? — Да ничего хорошего, — Мора грустно улыбнулась. — Я правда не знаю, что делать. Вот не знаю, — произнесла как-то слишком отчаянно. Врач от ее тона даже вздрогнул, смутился, налил стакан воды и протянул женщине. Она пила медленно, не торопясь. А когда Оливарес попытался обнять ее за плечи, совсем растерялась. Поставила стакан на стол. И попробовала сменить тему разговора: — Как вы, кстати, относитесь к тому, что Пабло увлекся работой? Все-таки разработка сайтов ему больше нравится, чем переводы на английский, — начала быстро тараторить, словно боялась, что очередные объятия Рикардо Оливареса заберут у нее право на воздух. — Новый заказчик его очень вдохновил. Пабло давно не занимался программированием. Я сначала не обрадовалась, когда увидела, что он постоянно в ноутбуке сидит, но, может, это не совсем плохо — меньше думает о наболевшем. — Хорошо ли это? — Рикардо Оливарес в задумчивости посмотрел на брюнетку, всерьёз размышляя над ее вопросом. Мора даже насторожилась. Но затем он приятно улыбнулся: — Новое увлечение — новые эмоции. В конце концов самореализация для мужчин всегда имела значение, а если она еще и в стенах больницы, то тем более. Не вижу в этом ничего плохого. Пусть работает. Просто следите, чтобы не переусердствовал. — Вы меня успокоили, — искренне улыбнулась. — А вот с его равнодушием не знаю что делать. Правда. Я каждый день стараюсь ему вбить в голову, что на этот раз мы выйдем из больницы своими ногами, но у меня это пока дурно получается. Видимо, я плохая мать, — вздохнула тяжело и загрустила. Врач, заметив резкое изменение настроения матери своего пациента, снова решился подойти близко. Нежно прижал ее к себе, бережно поглаживая ее длинные волосы. — Ты самая лучшая мать, которую я когда-либо видел, — сказал уверенно. Запомни это. И никогда не смей в этом сомневаться. Слышишь? Никогда! — И вообще... Лучшая женщина, которую я когда-либо встречал, — он это произнес без единой капли сомнения и неловко замолчал, словно недоговорил. Мора приподняла бровь, прося его продолжить. Раздвинула дрожащие губы в улыбке. Смотрела ему прямо в глаза и почему-то верила. А когда Оливарес наклонился к ней и нежно поцеловал в уголок ее губ, она совсем не сопротивлялась.

***

Когда медсестра вышла из палаты, Пабло, наконец, расслабился, удобно сел, кое-как расправив подушку и уставился на тёмный экран компьютера. Посидел несколько минут, но почему-то совсем не мог сконцентрироваться. Отставил ноутбук, на тумбочке рядом увидел конфеты, которые мама оставила утром, взял одну и откусил. Сегодняшний день выдался слишком трудным — электрофизиологические исследования, иглотерапия. И хотя, практически не разговаривал ни с кем, ведь разговоры почему-то всегда больше всего забирали силы, только с Морой и медсестрой, чувствовал себя очень усталым. Настолько вымотанным, что даже смотреть на монитор было непросто. Ему всё время казалось, что он думает не о том. Мысли находились слишком далеко от работы. И это ему совсем не нравилось. Голова вроде казалась пустой, но в тоже время тяжелой от своих тревог и претензий к жизни. Сделал шаг к самобичеванию, но на этом смелость иссякла, и он остановился. Заставил себя успокоиться и все таки приступить к программированию. Да и сроки поджимали. Сидел, гипнотизировал экран ноутбука, ища ошибку в программе. Когда, казалось, нашел решение, в самый неподходящий момент зазвонил телефон. Пабло начал оглядываться по сторонам и с удивлением обнаружил, что мобильный находился на маленьком столике, в полутора метрах от его кровати. Обычно телефон лежал в ящике или на тумбочке рядом. Мора Бустаманте всегда строго за этим следила и напоминала медицинскому персоналу, чтобы коляска и телефон всегда были на своих местах. Но, пожалуй, медсестра, делая инъекции перенесла его. И Бустаманте ничего не осталось, как ради звонка матери пересесть в коляску и ответить. В том, что звонила Мора, он не сомневался. Она просто не могла упустить возможности проконтролировать своего сына и не спросить, выпил ли он все таблетки, которые ему были назначены на вечерний прием. Пабло это очень раздражало, но на Мору он не имел права держать обиду. Поэтому, обнаружив что коляска находится в противоположном углу палаты, сбросил одеяло с ног и потянулся к телефону. Трюк был довольно не простым — надо было навалиться всем телом на тумбочку, одной рукой вцепившись в спинку кровати, а другой потянуться к мобильному. Половину пути уже позади — ему удалось наклониться так, чтобы тумбочка служила основной опорой. Пабло почти дотянулся до столика, но вдруг что-то пошло не так — рука, которая вцепилась в железную спинку кровати, не выдержала сильного напора и соскользнула вниз. Блондин падает на пол, увлекая за собой громадную тумбочку. От удара все темнеет в глазах. Предмет мебели больно ударяет его по лицу. Он с трудом отбрасывает от себя прикроватный шкафчик и, от безысходности, разбрасывает руки в сторону. Лежит на спине, корчась от боли. Все тело ломит так, словно сотни молотков одновременно вбивают в каждый его сантиметр шершавые гвозди — нет ни выхода, ни спасения. Жестокая ноющая физическая боль. Кажется, он не выдержит и уже за несколько секунд подобных пыток потеряет сознание. Сжимает руки в кулаки с такой силой, что ногти впились в ладони, оставляя красные следы от ран. В какой-то момент приходит прозрение, и от собственного открытия по коже пробегают мурашки. Изо всех сил пытается подняться хотя бы на локти — каждое движение удается с невероятной тяжестью. Тело ломит еще больше, но он не сдается. Наклоняется вперёд и хватается одной рукой за ножку кровати. Садиться, опираясь на стену. В висках стучит, в глазах от резкой боли темнеет еще больше, но это не мешает ему наклониться вперед и увидеть, что пальцы на нижних конечностях шевелятся. Пытается двигать ногами. Получается очень неуклюже, да и движением это назвать нельзя, но ведь получается. Боль напоминает о себе каждую секунду и новой волной парализует сознание. Не выдерживает нового потока колючих спазмов и сползает на пол. Ложится, опять раскинув руки в стороны. Улыбается сквозь слезы. Шок, непонимание, принятия. И в этот надрывный болезненный миг он бесконечно счастлив.