Бирюза

      Дипперу нравится разгадывать тайны. Он изучает дневники, но не спешит делиться знанием с другими, если это не кажется выгодным. Голубое пламя хищно подрагивает над ладонью: иногда знание действительно сила — живая, горячая, демоническая, и ощущать это почти физически приятно. Мэйбл завороженно смотрит на огонь, проникает в него пальцами и хохочет: как море, как ясное северное небо, огонь окутывает её, ластится к ней, и она играет с ним, будто бы суть из него рождена. Дипперу нравится наблюдать за сестрой, потому что тайн в ней не меньше, чем на старых страницах в алом переплёте. Однажды, очередной бессонной ночью, она кусает Диппера до крови, целуя, так, как это бывает в дерьмовых подростковых книгах о взрослой любви, кроме которых она вряд ли что-то ещё держала в руках. Кусает, и тут же лезет извиняться, мило лепеча что-то, размазывая ноготком капли крови по его ключицам, а через минуту уже требует продолжения. «Ты ведь не дуешься, да?» — вновь заводит она поутру, и со стороны случайных прохожих кажется безгрешной, как дитя, лёгкой, как ветер, славной, как летнее солнце, а Диппер лишь улыбается, закусывая раненую губу, и думает, что правды им, глупым, лучше не знать. Вообще, первая плата за грех прелюбодеяния — всегда кровь. Но им обоим платить престало куда больше, чем порядочным людям. Должно быть, Мэйбл понимала это, и ночь через две Диппер притягивал её к себе, до боли впившись в бёдра, ожидая, чем удивит сегодня его маленькая льдистоглазая колдунья, его зеркальное отражение, сколь понятное ему, столь же и неведомое. Да здравствует молодость — величайший дар и время, когда свершаются великие грехи, на замаливание которых уйдёт целая старость. Диппер думает над чем-то, что неподвластно сестре, изучает её, как страницы дневника, чертит по голому телу условные пентаграммы: тот, кто совершает плохие поступки с улыбкой на лице — страшен. Мэйбл же совершает их с улыбкой и, не ведая, что творит, — а это ещё страшнее, ведь даже Диппер не всегда знает, когда сестра сможет остановить себя, если начнёт. Поэтому, несмотря на то, что именно за младшим Пайнсом стоит планирование темных дел шатра телепатии, бояться его сестрицы стоит не меньше. Мэйбл ни разу не глупа, но несколько более стихийна, чем кажется. Она — эмоция, порыв, смертный грех, и, наверно, немного безумец. За одно это её уже стоит любить. Иногда Мэйбл приходит к нему и требует больше, чем он может дать. Жалуется на запах книжной пыли от ворота его рубашки. Царапает спину сильнее, чем следовало бы, дразнит, ожидая, когда он словно нехотя сменит холодное выражение на улыбку и ответит за всё сполна. Но любить её определённо стоит, как и тонуть в её бирюзовой стихии, пытаясь разглядеть, где могла так сломаться, сломаться больше него, сильная, тянущаяся к свету девочка, чтобы стать тем, кто она есть сейчас. Диппер знает, что ближе к концу лета в Гравити Фолз придут демоны. Грань между измерениями станет тоньше, и они придут: о трёх углах, пышущие мертвенно-голубым огнём и ещё черт знает какие, но страшно ни сестре, ни тем более ему, не будет ни капельки. Диппер знает. Потому что один демон уже давно с ним: почти нагой, в чёрном кружеве чулков, свернулся под боком и задумчиво смотрит на него своими льдистыми глазами.