Больше, чем иногда

      Убийца.       Моя фантазия бурно разыгрывается, ибо я чётко вижу смеющееся лицо отца, и я, идя на поводу у красочных иллюзий, кидаю в его силуэт его старый дневник. Никчёмная книжонка всего лишь угождает в противоположную стену, развеивая в воздухе блик Джошуа, и он грязью оседает в моей комнате, от которой не избавиться.       Кай намеренно громко ухмыляется, заявляя мне о своём присутствии. В этом нет конкретной необходимости: я всё это время, вчитываясь в записи отца, знала, что мой старший брат рядом и он наблюдает, поэтому всего лишь, что мне остаётся сделать, это закатить глаза в своей привычной манере.       — Только не жди, что я брошусь тебя утешать, — цокает языком брат и, подойдя к тому месту, где валяется дневник отца, поднимает его, одновременно открывая, словно знал заранее, с какого места стоит читать. — Но совет: я бы не стал расстраиваться на твоём месте. Одним орущим братом меньше. Кому вообще есть до этого разница?       — Кто бы сомневался, — отзываюсь я. — Выходит — ты всё знал! Знал с самого начала и лгал мне?       Кай вальяжно падает в кресло, перелистывая страницы дневника, шелест которых заполняет молчание, и, театрально вздыхая, наконец, поднимает усталый взгляд на меня.       — Что? — вторит он, сводя брови на переносице носа, и, кажется, действительно недоумевает. — Пытаешься заставить меня почувствовать стыд? — он фыркает, отметая мой, не отличавшийся коварностью, план. — Может быть, когда ты произнесёшь вслух, я вдруг вспомню, знал ли я.       На губах его играет безумная улыбка сумасшедшего, и я, поддавшись вперёд, когда он только заговорил, обратно обрушиваюсь на мягкие подушки, по полученной от него привычке жуя губу.       Я отчаянно хватаюсь за голову, сильно сжимая её, словно тисками, и раздаюсь громким криком, задыхаясь от жестокого осознания, что теперь тлеет на сердце, измазывая его в чёрный цвет.       Кай не сдаётся даже тогда, когда я, окончательно слетая с катушек, начинаю крушить свою комнату, переворачивая всё вверх дном.       — Давай, — требует он с азартом в голубых глазах. — Скажи это, — его голос прерывает мой крик, словно мне только что дали хорошую пощёчину. И сам брат следом срывается на яростный крик: — СКАЖИ!       Я, выплескивая отчаяние, что больно сковывает, заставляя задыхаться, бью дверцу шкафа и, всхлипнув, обессиленно падаю на пол, опираясь спиной на мебель.       Сквозь пелену слёз мне удаётся разглядеть ботинки Кая. Он приседает на корточки, чтобы быть на уровне моего лица, и бережно кладёт свою руку на мою щёку, словно хочет успокоить.       Шмыгнув носом, я замираю и с интересом наблюдаю. Что он собирается делать дальше? Брат склоняется ко мне, его близость уже не пугает, как раньше, и, опалив мою щёку своим горячим дыханием с запахом мятной жвачки, шепчет по слогам мне на ухо:       — Ска-жи!       Я вбираю ртом воздух, чтобы снова не разреветься, и смотрю на брата как на предателя, совсем не воспринимая слабый возглас трезвого разума, что в этом весь Кай. Пока он не доведёт меня до крайней степени безумия, вряд ли сможет найти покой.       Облизывая сухие губы, я начинаю учащённо дышать, подчиняясь глубокому беспокойству. Кай напрягается, с трудом сдерживаясь от давления, и, предвкушая, потирает руки. Я замечаю то, как он нервничает, и надо заметить — нервничала я не меньше. Озвучить то, что я сотворила, это значит принять это и признать то, что я действительно не отличаюсь от Кая, совсем.       Я не была готова к этому. Я не хотела мириться с тем, что я чудовище, но молчать, игнорировать то, что и так было очевидным и долгие годы лежало на поверхности в ожидании того, когда я самостоятельно об этом узнаю, было бы ещё большим злом.       — Я убила своего близнеца, — говорю я, и тут же сжимаю губы, чувствуя, как глаза неприятно жжёт от слёз. — Я высосала из него магию, когда была в утробе матери. Я убийца. Такая же тварь, как ты!       Последние слова звучат не совсем так, как мне этого хотелось. Я желала выплюнуть их ему в лицо, одновременно обвиняя и ругая, но вышло это у меня не важно, словно жалкая и побитая, как дворовая собака, я приползла к нему покаяться — он был прав.       — Ну-ну, — Кай улыбается и убирает с моего лба прилипшую прядь волос, гладя по голове, как ребёнка. — Сейчас, когда ты, наконец, это осознала, мы сможем повесел…       Голос брата утопает в хриплом кашле. Кай прикрывает рот ладонью, задыхаясь в приступе недуга, и, согнувшись пополам, падает на пол, изрыгая на пушистый ковёр алую кровь.       Кай в ужасе смотрит на меня, будто я могла дать ответы на все его вопросы, и, за всё время, проведённое с ним, я вижу в отражении его глаз страх: его собственный и мой.       — Кай, — я всерьёз пугаюсь за брата и, кинувшись к нему, помогаю ему подняться на ноги, и веду к кровати, чтобы уложить. — Что это всё значит?       Брат смотрит на меня, как на полоумную, и с моей помощью, принимает которую без особого желания, ложится на кровать. Я нервно кусаю губы и осматриваю Малакая, в голове перечисляя все возможные варианты помощи, которые приведут его состояние в норму.       Кай выглядит худо: кожа приобретает мертвенно-бледный оттенок и, кажется, её будто натянули на острые выпирающие скулы, по которым безобразно размазана кровь, как и по его рукам. Зрелище отвратительное.       Качая головой, я бросаюсь к шкафу, стараясь лишний раз не смотреть на Кая. То, как в считанные минуты его состояние заметно ухудшилось, не могло не заставить напрячься — дело было однозначно в магии. Достав белое махровое полотенце, я иду в ванную комнату и, смочив его, снова возвращаюсь к Каю.       Брат лежит на кровати не шевелясь. Грудь его тяжело вздымается, словно каждый вздох причиняет ему невероятную боль, а сам он издаёт что-то, что отдалённо напоминает мученические стоны.       На мгновение меня охватывает самая настоящая ярость. Я, замерев у кровати, крепко сжимаю в своей руке влажное полотенце и громко дышу, стараясь вернуться ко внутреннему равновесию. Мне хочется задушить Кая, уничтожить, заставить его мучиться, точно так же, как и мучились все, кого он убивал, в том числе и моя семья.       Я делаю шаг навстречу Каю, с твёрдым намерением запихать в его рот полотенце, чтобы перекрыть доступ к кислороду. Перед глазами то и дело мелькают незнакомые лица, которые рисует моё воображение, люди, убитые Каем: полные желания жить.       — Кайли, — хрипло зовёт меня брат, и меня будто выдёргивает из котла ярости, в который я окунула сама себя. — Кайли, ты нужна мне.       Сажусь рядом с братом, стараясь прогнать из своей головы отголоски ненависти, и аккуратно стираю с его лица кровь, начинающую засыхать. Кай внимательно следит за каждым моим движением, словно ждёт, что я вытащу бритву и полосну, перерезая ему горло.       Я слегка улыбаюсь, когда лицо брата снова выглядит опрятным, и, сложив полотенце, чистой стороной начинаю промокать его лоб, вытирая мелкие бусинки пота, оставленные на коже.       — Даже не попытаешься убить?       Вопрос Кая вызывает только улыбку, но, судя по его глазам, для него он чрезвычайно важен, что заставляет меня ответить.       — Даже если бы хотела, не смогла.       Брат качает головой, даже в таком состоянии не прекращая насмехаться надо мной, и, облизав сухие губы, говорит:       — Когда-нибудь ты перестанешь отрицать, что мы похожи.       — Когда-нибудь, — соглашаюсь я, аккуратно промокая его лицо, — но не сегодня.