Больше, чем иногда

      Рука, в которой я сжимаю вилку, дрожит, и я, не в состоянии контролировать эмоции, заливаюсь стыдливой краской.       Всё плохо. Плохо настолько, что мне не хочется верить в то, что всё происходит по-настоящему. Какой толк от правды, если она не может спасти или хоть как-то уберечь? Другое дело ложь. Я могу попытаться убедить себя в том, что Кай, сидящий прямо передо мной и прожигающий меня насмешливым взглядом, всего лишь ядовитый плод моего больного воображения. Но у меня ничего не выходит.       — Ты такая напуганная! — Кай издает смешок, наслаждаясь моим побеждённым состоянием, и, поднеся ко рту кусочек бекона, замирает. — Ну же. Я твой старший брат, ты можешь сказать, кто тебя обидел. Могу пырнуть его ножом или вырезать селезёнку.       Я отворачиваюсь, не в силах выносить взгляд брата, и оглядываю пустое кафе, в которое он меня приволок, надеясь отвлечься. Это место можно было назвать уютным: стены, выкрашенные в приятный персиковый цвет, здорово успокаивают, картины авторов-любителей, развешанные повсюду, передают настроение работ, которое можно попробовать даже впитать в себя, а солнечный свет, проникая в окна, заливает приятным золотистым свечением пространство. Но полное отсутствие людей делает это место жутким, превращая все его достоинства в недостатки, и одиночество чувствуется гораздо острее.       — Так и будешь молчать? — уточняет Кай, расправляясь со своей порцией еды. — Неужели совсем не рада, что я вернулся?       Его голос снова привлекает моё внимание, и я, прежде чем успеваю подумать, что это плохая идея, оборачиваюсь на него, встречаясь своими глазами с его. Кай дёргает уголками губ, улыбаясь, но даже этот, казалось бы, невинный жест, выходит у него неестественным и пугающим.       — Ты похитил меня, Кай, — напоминаю ему я, без особого желания протыкая зубчиками вилки бекон. — Так что да, я не рада, что ты вернулся.       Я знаю, что Кай хотел услышать иной ответ, но собственные принципы вдруг становятся сильнее инстинкта самосохранения. Кай качает головой, предостерегая меня от дальнейших глупостей, и, к моему удивлению, даже не пытается проткнуть меня ни одним из столовых приборов.       — Твой язычок мне нравится, — он кривит губы и вертит в руке ножик, рассматривая его. — Уверен, что тебе тоже и в ближайшее время ты не хочешь с ним расставаться. Я прав?       Брат говорит буднично, словно подобные угрозы вещь совершенно обыденная, и, морщась, я понимаю, что очевидно так оно и есть. Аппетит резко пропадает, и я брезгливо отодвигаю от себя тарелку с едой, что теперь вызывает приступ тошноты.       — Ты омерзителен!       Моё заключение вызывает у Кая широкую улыбку, словно я сказала что-то приятное, способное его поразить.       — И всё, что ли? Я ожидал большего, сестренка! — Кай разочарованно вздыхает, и улыбка гаснет на его лице, на котором отражается наигранная скука. — Ты разочаровала меня.       Раздражённо закатываю глаза, потерпев неудачу в попытке разобраться в его поведении. Сперва он угрожает мне, не испытывая удовольствия от моих колкостей, а сейчас требует оскорбить его по-творчески.       — А я не ожидала, что мой брат окажется психопатом, — щетинюсь я и, скрещивая руки на груди, язвительно ухмыляюсь. – Видишь, мы оба друг друга разочаровали.       Кай согласно кивает головой, учитывая моё замечание, и подаётся ко мне, убирая с моего лица за ухо своенравную прядь. Я дёргаюсь, боясь, что за его прикосновениями последует боль, и только тогда, когда он, хмыкнув, опускает руку, спокойно выдыхаю.       Я пытаюсь напустить на своё лицо непринуждённое выражение, но ничего не выходит. Я слишком напугана или даже разрушена для того, чтобы продолжать упрямо делать вид, что всё в порядке и я по-прежнему контролирую ситуацию. Не контролирую. Кай с лёгкостью лишил меня этого ещё тогда, в баре, когда я, струсив, передала сама власть над собой.       — В том, чтобы быть психопатом, куча плюсов, — заверяет меня Кай, пожимая плечами. — Ты поймёшь, когда убьёшь Лив.       — Что? — голос надрывается, когда с губ слетает громкий вопрос. — Я не убью Лив, и ты тоже не причинишь ей боль.       Кай откидывает голову назад и закатывается весёлым смехом, который, эхом отражаясь от пустых стен, звучит слишком пугающе и зловеще.       Внутри всё сжимается, стоит мне вспомнить Лив. Я всё это время так была занята собой, жалея себя, что совсем забыла о сестре, наверняка не находящей себе места, и сейчас чувствую себя самым настоящим ничтожеством.       Брат прекращает смеяться, жадно прихватывая ртом воздух, чтобы не задохнуться, и смотрит на меня. Искорки веселья все ещё пляшут в его глазах, и это чудовищно меня злит.       Я сжимаю руку в кулак, впиваясь ногтями в кожу и оставляя на ней следы. Контроль трещит по швам, и я чувствую, как стена самообладания, в которой возникла трещина ещё при первой встрече с Каем, рушится прямо на моих глазах.       Кай щурится, вглядываясь в меня внимательнее, и, кажется, замечает, что что-то не так. Слишком довольная улыбка для того, кто вот-вот может серьёзно пострадать от моего удара, который я желаю обрушить на его слащавое лицо, расползается на его губах.       Меня начинает тошнить. Рвотный спазм резко скручивает желудок от отвращения и ярости, и я, понимая, что вот-вот сорвусь, резко отодвигаюсь на стуле, под неприятный скрипящий звук от трения ножек мебели об пол, и поднимаюсь.       Брат выглядит слишком спокойно, лениво поднимая голову, чтобы проследить за моими движениями. Мой взгляд, в котором я пытаюсь выразить всё своё презрение, раздражение и ярость, пересекается с его — ядовитым и издевательским.       Я первая сдаюсь и отвожу взгляд в сторону, чувствуя значительное облегчение. Злость, пугающая меня своими яркими жестокими вспышками, отступает, и на её место снова возвращается знакомая опустошённость от осознания собственного бессилия и собственной жалости.       — Мне нужно в уборную! — я пытаюсь говорить уверенно, но слова, выговоренные мною шепотом, получаются едва понятными и, если честно, напоминают какое-то плохо сформулированное бормотание.       Кай хмыкает, подпитываясь моим страхом и ненавистью, и вскидывает руки, не возражая.       — Только не задерживайся. Хочу рассказать тебе, как убил братишку Джоуи.       Отворачиваюсь от него и, прикрыв рот ладошкой, мчусь к виднеющимся дверям. Я наугад хватаюсь за ручку запертой двери, надеясь, что это уборная и я смогу прочистить свой желудок, и резко распахиваю её.       Громкий крик, насквозь пропитанный страхом, заполняет кафе, и я не сразу понимаю, что кричу именно я. Служебное помещение, в которое я по ошибке ворвалась, залито кровью. Багровые следы были везде: на полу, на столах и на стенах, а изувеченные тела людей, как мусор, сброшены в одну кучу.       — Сюрприз! — пропевает Кай, и я слышу, как он, поднявшись, направляется в мою сторону. — Правда здорово?       Ноги подкашиваются, и мне приходится сильнее вцепиться в ручку двери, чтобы не упасть. Закрываю глаза, надеясь, что когда открою, всё это исчезнет, но открывшаяся картина, въевшись в мою память, отказывается покидать мою голову.                                               Кай подходит ко мне вплотную, и его близость ощущается слишком остро. Мне кажется, что запах крови, пропитав его одежду и смешавшись с парфюмом, теперь душит меня и разъедает лёгкие.       — Ты слишком впечатлительна! — осуждает Кай. Его голос звучит не как у долбаного психопата, который перерезал дюжину людей, а, скорее, как у учителя. — Мне это не нравится.       Я открываю глаза, стараясь не смотреть на стеклянные глаза убитых людей, и поворачиваюсь лицом к брату. В его холодном взгляде нет и намёка на сожаление, только ненормальное веселье от того, что он удовлетворил свои социопатические потребности.       — Ненавижу тебя, — едко замечаю я и, не сдержавшись, ударяю брата ладонью по щеке. — Выродок.       Глаза Кая темнеют почти моментально, не позволяя разглядеть радужную оболочку, ярость накрывает его взрывной волной. Он грубо хватает меня за руку, разворачивая лицом к убитым людям, и прижимает меня спиной к своей груди, расположив вторую руку на талии, чтобы удержать меня.       — Смотри! — громко приказывает он, окончательно сходя с ума. — Видишь всех этих людей? К ним присоединятся ещё, в том числе и твоя дорогая Лив, и это будет только твоя вина.       Кай делает попытку отстраниться, но я хватаю его ладонь, которую он держит на моей талии, останавливая. Я чувствую затылком, что он улыбается, и мне становится мерзко.       — Обещай мне не трогать Лив, — в отчаянии шепчу я, боясь, что Лив присоединится к остальным. Я не могу позволить ему убить её. Я просто не смогу без неё. — Пообещай мне, Малакай, и я сделаю всё, что ты скажешь.