Больше, чем иногда

      На улице холодает.       Продрогшими от осенней прохлады пальцами, которые слушаются меня с трудом, я натягиваю на плечи болтающуюся куртку, едва спасавшую от морозного воздуха, и продолжаю идти следом за Каем по ухабистой дороге в лесной чаще, ведущей чёрт знает куда.       — Может, наконец, скажешь, куда мы идём?       Кай останавливается и, повернувшись, смотрит на меня с раздражением. Кожу под его взглядом неприятно покалывает, словно иголки впиваются в меня, и я неловко переминаюсь с ноги на ногу, слушая, как хрустят опавшие листья, источающие зловоние, под подошвой кроссовок.       — Когда ты, наконец, перестанешь задавать один и тот же глупый вопрос?       — Может, когда получу на него ответ?       Откинув голову назад, Кай издаёт хриплый смех. Я не знаю, что его веселит. Моё любопытство, моя упёртость или открытое нежелание, которое я, не осторожничая, даже не пытаюсь скрыть, терпеть его скверное общество.       Что бы это ни было, приятного здесь было очень мало.       — Я хочу познакомить тебя с сестрой, к которой питал слабость.       Ответив на мой вопрос, Кай отворачивается, но, сделав шаг, снова замирает. Он чувствует, что я смотрю на него, не делая попытки шагнуть навстречу, и жёсткие мышцы, из которых сплетено его тело, напрягаются.       — Идём! — лёд в его голосе ясно даёт понять, что это отнюдь не просьба, но я всё равно не повинуюсь ему. — Ты же не хочешь, чтобы Лив получила тебя по частям?       Мне кажется, что мои ноги вросли в землю, и даже страх быть убитой не может заставить мои конечности пошевелиться. К счастью, у меня имелось достаточно ума, чтобы не вступать в пререкания с Каем, но недостаточно, чтобы прекратить кидать в его адрес новые и новые вопросы.       — Сестра? — подозрительно уточняю я, упираясь взглядом в спину брата, скрытую от меня тканью кожаной куртки, и выгибаю бровь. — То есть ты не всех перерезал тогда?       Кай оборачивается и, испустив мученический стон, закатывает глаза. Я знаю, что сейчас в его воспалённом мозгу мелькает тысяча и один вариант, какую изощрённую пытку применить ко мне, но старательно пытаюсь заткнуть свой страх. Мне совсем не хочется трястись, будто в припадке, и любезно предоставлять очередную причину для удовольствия Каю.       — Я вырезал ей селезёнку. И с тобой случится то же самое, если ты сейчас не заткнёшься.       Я не успеваю даже пикнуть. В несколько больших шагов Кай преодолевает расстояние между нами и, вытащив нож, лезвие которого опасно блеснуло в доходящих досюда с трудом лучах солнца, прижимает меня к шершавому стволу дерева.       Холодное лезвие касается разгорячённой кожи на шее, и я, до этого извивавшаяся как змея в руках Кая, замираю. Кай широко улыбается, испытывая особое удовольствие, что так легко контролирует каждое моё движение и, кажется, даже каждую мысль.       — Теперь ты не такая разговорчивая, сестрёнка.       Мне хочется влепить ему хорошую затрещину и плюнуть в донельзя довольное лицо, но кончик ножа, который упирает в мою шею Кай, напоминает, что мне следует по-прежнему быть осторожной рядом с ним.       — Прости.       — Что? Я не расслышал.       Кай смеётся и, приложив ладонь к уху, делает вид, что действительно глуховат. Его веселит, что я, скрипя зубами, с трудом сдерживаюсь, чтобы не выкинуть очередную глупость, которая выйдет мне боком и за которую мне, вероятнее всего, придется платить.       — Я сказала — прости.       Из-за слов, которые даются мне с трудом, становится мерзко, и я испытываю дикое желание помыть рот с душистым мылом. Кай не заслуживает этих слов, по правде говоря, Кай не заслуживает ни одного слова, кинутого мною в его адрес, ни одной секунды, которую я насильно провожу с ним, он даже не заслуживает того, что мне приходится дышать с ним одним воздухом.       — Умница, Кайли.       Убрав нож, брат наклоняется к моей щеке и оставляет слюнявый поцелуй, нарочито громко с характерным «чмок». Я морщусь и, вытерев рукавом куртки, натянутым на ладонь, слюну Кая, чувствую, что мне критически необходимо почистить желудок.       — Теперь мы можем идти?       Кай кивает головой и, насвистывая мелодию, двигается вперёд. Я, тяжело вздохнув, откидываю голову назад и макушкой упираюсь в ствол дерева, к которому по-прежнему прижимаюсь. Вдох–выдох. Собственное прерывистое дыхание несколько мгновений является единственным звуком, который я слышу.       — Кайли, — снова подзывает меня брат, ушедший вперёд уже на несколько метров. — Хочешь, чтобы я снова прижал тебя к дереву? Только скажи.       Я, возмущённо открыв рот, желаю крикнуть ему в спину какое-нибудь ехидное замечание, но не издаю ни звука, с удивлением отмечая, что я больше не дрожу от холода. И это, признаться честно, немного странно и пугающе.       Помотав головой, чтобы выкинуть странные мысли, наконец делаю шаг, двигаясь по следу Кая.       Дорога не отнимает у нас много времени. Или за своими мыслями, которые против воли лезут в мою голову, я просто не заметила, как мы подошли к пещере.       — Наша сестра живёт в пещере? — останавливаясь у входа, я скептически смотрю то на Кая, то на пещеру и рисую в воображении пещерную женщину, основываясь на просмотренных фильмах.       — Я принёс её сюда, — мой вопрос вызывает у Кая улыбку, впервые за весь день не издевательскую.       Настроение снова опускается. Я сжимаю руки в кулак, боясь представить, что Кай мог с ней сделать. Несмотря на то, что я никогда не видела её и узнала о том, что она есть, около часа, а может и меньше, назад из очень недостоверного источника, я проникаюсь к ней жалостью.       Я, специально задев Кая плечом, прохожу вперёд, едва ли не срываясь на бег, но, оказавшись внутри, резко останавливаюсь, впадая в оцепенение.       — Лив, — нерешительный шёпот срывается с губ, и я чувствую во рту приятное послевкусие, оставленное именем сестры.       Лив смотрит на меня с нарастающей тревогой в глазах, в которых скапливается солёная влага, и качает головой, не одобряя моего вмешательства. Ей страшно. Никогда прежде она не находилась в полуобморочном состоянии, но сейчас же, глядя, как её кожа приобретает болезненно белый оттенок, как мел, мне кажется, что она может в любой момент упасть.       Позади Лив, держа свою руку, ободряя сестру, стоит Люк. Брат словно постарел на добрый десяток лет. Он выглядит сосредоточенным, будто его лицевые мышцы может свести от перенапряжения, если он изогнёт уголки губ в улыбке, показывая, что рад тому, что я относительно в здравии.       — Что тут у нас? Семейная драма? Как трогательно, — входя следом за мной, елейно говорит Кай и издаёт гнусный смешок.       Я поджимаю губы, почувствовав, что Кай остановился прямо позади меня. Одно дело знать, что он рядом, но совсем другое чувствовать его присутствие кожей, несмотря на преграду в виде одежды.       — Кай? Что ты со мной сделал?       Незнакомый голос женщины, встревоженный и озлобленный, рассеивает тишину, под покровом которой мы все оказались на время. Я вздрагиваю и, будто очнувшись от оцепенения, обвожу пространство испуганным взглядом, ища того, кто говорит.       Женщина лет сорока сидит на холодной земле, прижав к груди ноги, и с отвращением смотрит за мою спину на Кая. Презрения в её глазах хватило бы на целый штат, я думаю. Но учитывая тот факт, что её руки крепко-накрепко связаны верёвкой, она имеет на это полное право.       — Неужели не рада, сестрёнка, что наша семья наконец собралась вместе? — Кай выходит вперёд, разведя руки в стороны, и подходит к женщине, склонив голову набок. — Ну, разумеется, те, кого я не убил.       Но мы все нисколько не волнуем её. Всё внимание женщины, которая выглядела забитой, наверняка Каем, не нашедшим способ притащить её сюда без физического воздействия, сосредоточено на этом чёртовом психопате. Кажется, что из нас всех, она знает его лучше всех, что, определённо, не радует её. По её лицу мне понятно, что она, как и я, предпочла бы совсем не знать Кая.       — Отпусти их, Кай. Иначе клянусь, я...       — Что? Что ты сделаешь, Джозетт?       Кай стоит ко мне спиной, и я не могу видеть, как искажается его лицо в озлобленной гримасе, в отличие от этой самой Джозетт. Она широко распахивает глаза, когда Кай вытаскивает из внутреннего кармана своего пиджака охотничий нож и, вертя его в руке, внимательно рассматривает.       — Твоя магия здесь. Не хочешь вернуть её?       Джо сжимает губы в узкую полоску, боясь произнести свой ответ, за который Кай, отнеся его в категорию «неправильный», пырнет её ножом, и продолжает смотреть на него. Её бесстрашие, которое она умело изображает, впечатляет, но и заставляет всерьёз тревожиться. Каю нравится, когда его боятся, а если кто-то становится достаточно смелым, чтобы не отводить взгляд от его лица, на котором отпечатана ярость, он найдет способ заставить человека страдать и страшиться.       — Нет? — Кай присаживается на корточки и, продолжая играть в относительно хорошего брата, делает вид, что искренне удивляется. — Ну ладно.       Крик Джозетт резко бьёт по ушам. Я рукой упираюсь в каменные стены пещеры, чтобы почувствовать под собой опору, ощущая, что ноги начинают подкашиваться от увиденного. По кофте Джо растекается алое пятно, её собственная кровь, а в её руку погружен охотничий нож одним резким движением Кая.       — Хватит! — громкий возглас приводит в замешательство всех, и я с большим трудом осознаю, что голос принадлежит мне.       Кай медленно, будто пытаясь дать мне шанс быстренько забрать свои слова обратно, поворачивается. Его брови взлетают вверх от удивления, и я понимаю, что он никак не ожидал услышать смелые возражения, тем более от меня.       — Что ты сказала?       Я бросаю взгляд на Джо, которая смотрит на меня одновременно с благодарностью и страхом, и это придаёт мне уверенности в правильности моего поступка. Но Кай так не считает. Брат выпрямляется, перехватив в руке поудобнее окровавленный нож, и делает широкий шаг в мою сторону.       — Она сказала — хватит!       Люк заслоняет меня собой и сам выступает против Кая. Сталь в его голосе пугает даже меня, и впервые в жизни я вижу Люка таким устрашающим и таким не похожим на себя самого.       Лив, не успев схватить за руку Люка, чтобы остановить, со слезами смотрит на него и напрягается, готовясь в случае чего броситься на защиту Люка. Несмотря на то, что мы все готовы были жертвовать собой ради друг друга, страх перед Каем значительно ограничивает нашу хвалёную смелость.       — Я готов был убить тебя, когда твой мозг был размером с орех. Думаешь, сейчас не убью?       Кай, угрожающе выставив нож перед собой, снова делает шаг вперед, готовясь нанести удар по Люку. Я на мгновение забываю, как дышать: переживания за брата захлестнули меня, стирая другие мысли и чувства. И вина, растущая внутри, достигает огромных размеров и давит с невероятной силой.       — Думаешь, я не убью тебя?       Очередной незнакомец присоединяется к нашему очень милому разговору, появившись как нельзя кстати. Он держит в руке пистолет, гневно глядя на Кая, и удобно ставит палец на курок.       Кто сказал, что встречать день Благодарения с семьёй скучно?