Больше, чем иногда

      Боль в груди подтверждает — я всё ещё жива.       Выталкиваю отяжелевший воздух, осевший в лёгких, и сжимаю веки, боясь распахнуть их и столкнуться с внушающей ужас неизвестностью.       Обрывками, из почти восстановленного сознания, вырываю жуткие фрагменты, пережитые перед потерей сознания, и тихо стону, чувствуя, как леденящий кровь страх обволакивает меня.       Неужели, чёрт возьми, снова?       — Кайли.       Голос сестры — мягкий, любящий и сладкий — я узнаю и, ощущая некоторую степень облегчения, улыбаюсь. Он звучит встревожено, напугано и с едва заметными нотками осуждения, вызывающими у меня желание зарыться лицом в подушку, несмотря на сильную слабость.       Я с трудом поднимаю веки, будто налитые свинцом, и пытаюсь сфокусировать взгляд на Лив, казавшейся мне размытым светлым пятном, лишённым чётких контуров.       Первое, что бросается в глаза — крайне редко играющая на губах Лив улыбка.       — Почему... — я вдыхаю грубый воздух через плотно сжатые зубы, испытывая муку, — я всё ещё жива?       Лив реагирует на мой вопрос моментально: её брови взлетают вверх, а в миг сжавшиеся губы она недовольно кривит.       Держу пари — этот вопрос был последним из того, что она ожидала от меня услышать.       — Неужели ты жалуешься?       — Искренне недоумеваю.       На этом наша дискуссия заканчивается, растворяясь в моём страдальческом вздохе и недовольном возгласе, звучащем откуда-то из-за спины сестры:       — О, заткнитесь. Вы обе слишком отвратительны.       Все рушится.       Тело пробивает дрожь, до самых кончиков пальцев, словно оголённые провода касаются раненого участка кожи, там, где на одежде красуется алое пятно, а воздух тяжело давит, ломая угловатые плечи.       — Почему он жив?       Лив оглядывается назад, видимо на нашего старшего брата-психа, и вздыхает, обречённо понурив расправленные плечи.       — Потому что мы не убийцы.       Я сжимаю губы в узкую полоску, чтобы не вступить в спор с сестрой, отстаивая свою точку зрения, которая, возможно, приведёт её в ужас, и поворачиваю голову в сторону, не имея желания смотреть на Лив.       Иногда убийство — вещь благородная.       Сжимаю в кулак ослабленные пальцы, которые бы с удовольствием сжала на шее Кая, и зажмуриваюсь, пытаясь сбежать от чёртового наваждения, подпитываемого страхом и жаждой мщения.       Злость во мне достигает своего апогея и трансформируется во что-то такое, чему я вряд ли могу дать какое-то определение, во что-то, что сильнее моего здравого смысла, во что-то, чем я едва могу управлять.       Кая следует убить, растоптать, безжалостно уничтожить, растерзать, как долбаного озверевшего выродка.       Он, безусловно, и этого не заслуживает.       — Кайли, — цепкие пальцы Лив крепко стискивают моё плечо, до пронзительной боли в расслабленном теле, а громкий отрезвляющий возглас заставляет испуганно содрогнуться. — Хватит.       Я несколько раз моргаю, сконфуженно оглядываюсь по сторонам, не понимая, почему Лив так резка, и, медленно мысля, смекаю — я нахожусь в некотором оцепенении.       Мои пальцы всё ещё слишком сильно впиваются в чувствительную кожу, на которой сохраняются с трудом заметные царапины, а учащённое дыхание, сбившись, разбивает оглушительную тишину в комнате.       На мгновение мне кажется — оно заполняет весь мир.       — Прости, — я качаю головой, обращаясь к Лив, хотя всё ещё не понимаю, за что конкретно прошу прощения: за срывы, которые случаются чаще должного, или за немые обвинения, которые я грубо кидаю, толком не разобравшись во всём. — Прости, Ливи.       Лив ободряюще улыбается, пытаясь заверить меня — она в норме, и, убрав руку с плеча, накрывает ладонью мои напряжённые пальцы, которые заметно расслабляются от её чувственного прикосновения.       На несколько секунд, когда наши взгляды пересекаются, время замирает, и я отвечаю ей любящей улыбкой, улыбаясь не потрескавшимися губами, а на этот раз глазами, совершенно искренне, не затаивая ничего.       — Меня сейчас вырвет.       Трогательный момент разрушает очередной мерзкий комментарий Кая, о присутствии которого, наслаждаясь молчанием, которое мы разделяли с Лив, я позволила себе забыть. Но он снова напоминает о своём присутствии, которое не приносит никаких положительных эмоций и вызывает только массу желаний, запрещённых законами.       Лив закатывает глаза, раздражаясь ничуть не меньше, чем я, и, открыв рот, готовится бросить в адрес Кая остроумную фразочку, которых в её арсенале достаточно, чтобы смешать противника с грязью.       Ей мешает рингтон телефона, нисколько не снимающий напряжение, а напротив, делающий атмосферу совсем невыносимой.       Сестра вытаскивает из кармана телефон и, взглянув на дисплей, замирает, явно разрываясь между желанием ответить и нежеланием оставлять меня один на один с нашим социопатическим братом.       — Всё в порядке, Лив. Ответь на звонок, — стараясь унять ворчливость, говорю я ей. Перспектива окончательно стать эгоисткой совсем не радует меня.       Лив даже не спорит. Бросает на меня беглый взгляд, окончательно убеждаясь — я в относительном порядке, и, отвечая на звонок с играющей улыбкой, выскальзывает за дверь, оставляя меня в аду с его хозяином.       Я закрываю глаза, пытаясь расслабиться. Мышцы всё ещё неприятно ноют, стоит мне сделать неловкое и слишком резкое движение, а силы, стремительно покинувшие меня, ещё не восстановились.       И это, наверное, хорошо. Будь у меня немного сил, я бы давно их потратила, чтобы убить Кая. — Всё ещё пытаешься казаться смелой, — снова говорит Кай, не без насмешки и ехидства. — Ты ещё глупее, чем я думал. Хотя куда уж глупее?       Сдёргивая с себя тёплое одеяло, которым я была заботливо накрыта, я резко подаюсь вперёд, сжимая зубы от боли и взорвавшей мозг ярости, и тут же замираю, выгибая губы в идеальной букве о.       Кай выглядит худо.       На самом деле, несмотря на издевательства и смешки из-за того, что я снова ведусь на тот же гнилой приём, брат, привязанный к кушетке, выглядит просто ужасно: болезненного цвета кожа, покрывшаяся испариной, словно натянута на выпирающие скулы и будто вот-вот лопнет, а в наглых глазах, в которых обычно отражалось превосходство, плещется презрение и усталость.       Бедный, бедный Кай.       Морщась, я даже признаюсь себе, что мне чуточку жаль его. Но тут же выкидываю из головы эти мысли, прекрасно понимая — он заслужил.       — Вижу, тебе мой вид доставляет удовольствие.       — Ты не представляешь какое.       Кай ухмыляется непонятно чему и, несмотря на мою лютую ненависть к нему, не являющуюся лично для него сюрпризом, смотрит на меня весьма многозначительно и опускает взгляд на свою ширинку.       — Ну не больше, чем когда ты облапала меня.       Резко опускаю голову, пытаясь скрыть порозовевшие щёки за спадающими на лицо непослушными волосами, но, судя по насмешке старшего брата, моё смущение не остается незамеченным.       — Не строй из себя жертву, Кай. А то…       — А то что? — он смеётся, хрипло и глумливо. — Что ты сможешь сделать? Рассмешишь меня до смерти своими попытками колдовать? Или ты просто снова захотела подержаться за меня?       Я чертыхаюсь и, зажав губу между рядами зубов, хромая, двигаюсь вон из комнаты под смех слетевшего с катушек брата.       Слабачка.       Терпеливая — звучит не так унизительно, как есть на самом деле.       — Кстати, — голос Кая останавливает меня, когда я, положив ладонь на ручку двери, готовлюсь выйти. — Я тут заметил кое-какую деталь.       Я замираю, с трудом стоя на ослабевших от нагрузки ногах, и, кажется, даже слегка пошатываюсь, но всё-таки нахожу в себе силы обернуться, бросив взгляд на брата через плечо, пытаясь оставаться невозмутимой.       — Ты думаешь, мне действительно это интересно?       — А разве нет?       Его голос звучит так уверенно, что я неосознанно начинаю думать: не пролез ли он ко мне в голову? Потому что, чёрт возьми, он прав.       И признавая это, я не получаю радость в избытке.       — Что ты заметил?       — Заметил, что ты не упоминаешь о своём близнеце.       Не удерживаясь, я прыскаю, смеясь и не без удовольствия замечая, что Кай впервые выставляет себя полным болваном.       Это так повышает тонус.       — У меня нет близнеца, Кай.       — Верно, — легко соглашается брат, и его тон отчего-то меня напрягает, без доступных объяснений. — Рассказать, как ты убила его?