Больше, чем иногда

      Тишина глумится надо мной.       Частые вздохи не прогоняют, не разрушают и нисколько не облегчают мучительное безмолвие, а желание скрыться в нём, преследующее меня ещё несколько дней назад, когда я хотела сбежать, исчезнуть, спрятаться, растворяется в яде.       И в то же время посторонние звуки, которые я бы никогда не расслышала, не будь так сосредоточена и напряжена до предела, звучат так отчётливо, так громко, что чувствительный слух раздражается, словно языки пламени скользят по ушной раковине.       Шорох листьев за окном, трение шин об асфальт, тяжёлый рок, звучащий из колонок проезжающего автомобиля — на всё это, не находясь на размытой границе жизни и смерти, я бы ни за что не стала обращать внимание, не заметила бы деталей, не стала бы сосредоточенно вслушиваться, цепляясь за любую, даже незначительную мелочь.       — Ты отвратительная актриса, сестрёнка, — насмешливый голос, прозвучав неожиданно и громко, на мгновенье оглушает, грубо вырывая из недр моего собственного сознания и воображаемой тишины. — Не заставляй меня выцарапывать твои глаза и посмотри на меня. Я приготовил сюрприз.       Ком застревает в горле.       Я перевожу дыхание, не думая безоговорочно выполнять приказ старшего братца, и отчаянно пытаюсь сосредоточиться на чём-то хорошем, что может спасти, на том, над чем Кай всегда насмехается — на безграничной любви к старшей сестре, игнорируя обволакивающий меня страх.       Не знаю, чего я боюсь больше: его угроз или сюрприза. От этих мыслей становится совсем дурно, словно меня вывернули наизнанку и хорошенько встряхнули несколько раз, сместив жизненно важные органы.       Решение находится в следующую секунду.       Распахиваю глаза, стоит мне только почувствовать знакомый холод лезвия, скользящего по щеке, и глупо устремляю взгляд на Кая, прожигая его ненавистью и демонстрируя всю свою неприязнь, скопившуюся за малый срок, но полной под завязку.       — Я знал, что ты умненькая девочка, — удовлетворённо шепчет Кай и, жуя губу, продолжает изучать охотничьим ножиком моё лицо, не надавливая сильно, но всё же рискуя изуродовать, — и не станешь меня расстраивать. Хотя повеселиться с твоим личиком было бы неплохо... Ты так не считаешь?       Кажется, что моё горло стягивает тугая проволока, и мысли, окончательно спутавшиеся в непонятный клубок, никак не удаётся чётко сформулировать во что-то связное, воздерживаясь от громких ругательств, которые обязательно выйдут мне боком, и поэтому всё, на что меня хватает, это отрицательно покачать головой, не соглашаясь с долбаным социопатом.       Кай делает обиженное лицо и с явным разочарованием прячет нож.       — Ты права, мы найдём занятие повеселее! — он поднимается, выпрямляясь, и теперь возвышается надо мной, лежащей на кровати, как башня, выглядя весьма и весьма эффектно и устрашающе, что заставляет меня почувствовать себя никчемным паразитом, которого вот-вот задавят, стоит только ошибиться. — Уверен, тебе понравится то, что я подготовил.       Брат кивает головой в сторону и подзывает рукой, торопя меня и сгорая от нетерпения.       Я сжимаю губы, поколебавшись несколько секунд, прежде чем окончательно прийти к выводу, что у меня, собственно, нет выбора, и весьма неохотно поднимаюсь, нарочно медля и испытывая хрупкое терпение Кая.       Кай закатывает глаза, раздражаясь, и крепко хватает меня за руку, обжигая своим прикосновением и через кожу будто передавая ток по всему телу. Это заставляет меня болезненно зашипеть и совершить не увенчавшуюся успехом попытку вырваться, жестоко подавленную братом, дёрнувшим меня на себя резко и сильно.       Он пинает дверь, ведущую из комнаты к длинному коридору с развешанными на стенах фотографиями, где запечатлены счастливые и наверняка мёртвые люди, и тянет меня, разинувшую рот и глядящую на цветные картинки, умело сохранившие момент, прежде чем тот навсегда исчез, вперёд.       Иду за ним, путаясь в собственных ногах, то и дело спотыкаясь, и мой взгляд задерживается на одном из снимков дольше, чем на других, и я едва сдерживаю вопрос: что стало с этими людьми? Прикончил их Кай? Или они уже тут вовсе не живут? А может, уехали на время?..       Я успеваю укусить себя за губу, прежде чем спросить, и напоминаю себе, что, если не готова услышать правду, лучше совсем избегать расспросов.       Тем более, когда правда может шокировать.       Снимки не заканчиваются даже тогда, когда мы спускаемся по лестнице, так быстро, словно за нами кто-то гонится. Я — недоумевая и страшась, а Кай — с каким-то маниакальным желанием скорее достигнуть цели.       И эта цель становится в досягаемости через каких-то несколько ничтожных секунд, пролетевших слишком быстро.       Дверь, у которой Кай останавливается, выглядит совершенно по-обычному и даже примитивно, не наталкивая меня ни на одну мысль, что может ждать меня за ней.       — Сейчас ты поймёшь — мы не такие уж и разные, сестрёнка, — почти благоговейно говорит Кай, словно всё, о чём он мечтает, собрано за этой дверью, и протягивает ладонь к ручке, поворачивая её. — Хотя иногда я жалею, что ты моя сестра. Ну, знаешь, когда ты прижимаешься ко мне, так и хочется вытрахать из тебя долбаную правильность.       Дыхание прерывается, а щёки от возмущения вспыхивают ярким пламенем.       И, будто доказывая свои слова, Кай легко шлёпает меня по ягодице и сжимает, наслаждаясь до того момента, как я грубо ударяю его по руке, женским телом, лишён которого он был долго.       Чёртов извращенец. Его цель довести меня до крайней степени сумасшествия? Он на верном пути, главное не сходить с курса.       Прежде чем я успеваю сказать что-то грязное и несуразное, Кай толкает дверь, со скрипом отворачивающуюся, и втискивается внутрь, ведя меня следом, как зверюшку на поводке.       Половица, на которую я наступаю, издаёт неприятное поскрипывание и, кажется, даже хруст, что заставляет меня крепче и впервые самой сжать руку старшего брата, находя в нём спасение.       Какая ирония!       Стараясь не думать, что, когда я спущусь с лестницы, меня ждёт неизвестность, возможно которая закончится для меня весьма и весьма трагично, я оглядываюсь, рассматривая запачканные чем-то непонятным стены.       На минуту я задерживаюсь, несмотря на то, что, издав фырканье, Кай всё равно упрямо тянет меня за руку, но мне хватает сил, чтобы противостоять, и всё для того, чтобы удовлетворить своё любопытство.       Оставленный на стене след от ладони пугает меня, и ужасные мысли кружат голову, отдаваясь могильным холодом в области затылка. В следующую минуту я понимаю почему и ахаю, сдавленно и напряжённо.       Кровь.       — Мерзавец! — грязно ругаюсь я, пальцами свободной руки скользя по контуру отпечатавшейся ладони. — Какой же ты, мерзавец.       Усмешка срывается с его губ, и он, с весьма скучающим видом оборачиваясь ко мне, одаривает взглядом, будто я умалишённая.       — Брось, здесь жил такой кретин, — Кай морщится, высказываясь с пренебрежением и без капли сожаления. — Никто не станет жалеть, что я его уби...       Кай не заканчивает, а его голос прерывает сильный шлепок от яростного соприкосновения моей ладони и его щеки.       То, что я натворила, я понимаю не сразу.       Волна ярости, подпитываемая долбаным поведением моего выродка-брата, захлестнула, смывая страх и другие предрассудки и чувства, прислушиваясь к которым я бы никогда не сумела осмелиться на что-то подобное.       Кай опешил. Он не ждал, что я совершу нечто подобное, и сейчас, тяжело дыша, прожигает меня убийственным взглядом, не обращая внимание на боль в щеке, на которой очень чётко пропечатался красный след от моей руки, ни малейшего внимания, будто его раздражает не то, что я заставляю почувствовать его боль, а сам факт, что я рискнула пойти на такое.       — Может, стоить научить тебя манерам? — Кай скалится, как зверь, и я отступаю, поднимаясь на ступень выше, рука легко выскальзывает из чужой хватки. — Хотя, — сомнение сменяется ненормальным удовольствием. — Я знаю, как наказать тебя. Раз уж ты так ценишь чужие жизни, — Кай морщится, будто это что-то отвратительное. — Посмотришь, как я убью жену этого кретина. И это будет только твоя вина.       Он угрожает мне, тыча в лицо указательным пальцем с массивным кольцом, и смотрит в глаза, наслаждаясь, как появляющееся чувство вины отражается в моём взгляде.       — Пожалуйста, нет...       — Пожалуйста, нет, — глумливо передразнивает меня Кай, корча издевательскую гримасу, и, снова схватив, стремительно тянет вниз, откуда доносятся тихие всхлипы, режущие меня лучше всякого ножа. — Уверена, что мы родственники? Ты такая жалкая.       Я не отвечаю. Не хочется.       Нарастающее желание самой кинуться на нож, вечный атрибут Кая, не кажется мне неправильным и глупым. Может быть, так я сумею избавиться от стремительно наполняющего меня безграничного ощущения вины перед женщиной, которую Кай пообещал убить, и всё из-за моего безрассудства, которое сведёт в могилу не только меня, но и любого, кто попадётся, случайно оказавшись рядом.       Стоит мне ступить дрожащими ногами на ровную поверхность, как в глаза сразу кидается она. Жертва. И сердце в груди замирает.       Сгорбившись, она уткнулась лицом в грязные ладони и всхлипывает, поражая меня эмоциями. Как она это выдерживает? Страх, злость, ощущение собственного бессилия, никчемности и безграничной боли после утраты, а ещё знание — её собственный конец близок.       Я проникаюсь к ней сочувствием за считанные секунды и дёргаюсь, чтобы помочь, но ледяной голос останавливает:       — Напомни, когда я разрешил тебе двигаться?       Зло смотря на Кая, я слушаюсь его, боясь усугубить собственное положение и положение напуганной женщины, плач которой, после того как она услышала голос Кая, сотрясает моё сердце пуще прежнего.       Кай широко улыбается, замечая, как я, сжавшись, боюсь даже издать лишний вздох, и делает уверенный шаг к женщине, закричавшей громко-громко, так что отпадают сомнения — её слышит весь Мистик-Фоллс.       Лезвие ножа блестит в лунном свете.