Больше, чем иногда

      Он издевается.       Кай запускает два пальца в банку с клубничным джемом и, зачерпнув добрую долю сладости, отправляет джем к себе в рот, обхватывая губами длинные пальцы, украшенные массивными кольцами, и слизывая с них остатки угощения. Он причмокивает, и, перехватив мой взгляд, выгибает бровь и протягивает наполовину опустошённую баночку мне.       — Будешь?       Я сжимаю губы и качаю головой, едва не задыхаясь от нахлынувшего возмущения. Как он может спокойно сидеть и поедать джем тут, где женщина, которую он убил вчера, проводила своё время. Как он может бродить по этому дому и кривить губы в ухмылке каждый раз, когда проходит мимо фотографий мёртвых владельцев дома? Как он может делать вид, будто ничего не произошло?       Кай пожимает плечами, расценив моё молчание как отказ, и снова обволакивает пальцы в сладком, решив уничтожить кушанье полностью.       Пользуясь тем, что он отвлёкся, я внимательно рассматриваю его рассредоточенное лицо. Кай так увлечён, что, кажется, совершенно не замечает ничего вокруг, но я знаю — если только шелохнусь, брат отреагирует мгновенно.       Проверяя свою теорию, я нервно ёрзаю на месте, на что тут же получаю насмехающийся взгляд Кая, и раздражённо закатываю глаза. Я не могу даже нормально вздохнуть: воздух кажется мне тяжёлым и, когда он наполняет лёгкие, больше не придаёт былого облегчения, действуя удушающе. Я чувствую себя заключённой, личной вещью старшего брата и совершенно перестаю ощущать себя личностью, теряя себя под гнётом страшных обстоятельств.       — Иногда ты напоминаешь мне Джо, — кривится Кай, бросая на меня короткий взгляд и собирая подушечками пальцев остатки джема со стенок баночки. — Такая же скучная, заурядная и правильная. Знаешь, не удивительно, что в колледже она так и не нашла себе парня, — брат издаёт сдавленный смешок, откровенно глумясь, и, прежде чем продолжить, пожимает плечами: — Или дело в том, что я убивал каждого её поклонника.       Я непроизвольно сжимаю руки в кулак и в мыслях считаю до трёх, надеясь успокоиться, потом до десяти, потом… С шумом выдыхая, я прекращаю это бесполезное занятие. Ожидаемое спокойствие никак не приходит, в то время как злость на старшего брата, достигнув самого пика, уже закипает и жжёт вены.       — Ты... — я задыхаюсь, лихорадочно перебирая в голове гнусные ругательства, которые крутятся на языке и вот-вот сорвутся в адрес Кая, игнорируя внутренний вопль о том, что я только заработаю очередные неприятности. Плевать. — Ты...       — Очаровательный? — подсказывает Кай, демонстративно широко улыбаясь и, кажется, и впрямь не замечая моей нервозности и готовности его убить. — Умный?       — Скорее отвратительный, — шиплю я сквозь зубы и с улыбкой замечаю, как меняется лицо брата: улыбка стирается и приходит несвойственная ему хмурость. — И неприятный.       Кай надувает губы, словно обиженный ребенок, и теряет интерес к джему, забыв слизать его остатки с пальцев. Он выглядит в некоторой степени даже мило, я полагаю, и тут же после мысленного признания хочу хорошенько вмазать себе по лицу и привести в чувство.       Я отвожу взгляд от лица сумасшедшего брата и кривлюсь от мерзких мыслей в собственной голове. Это аморально, думать о своём старшем брате как о... как о красивом парне, не говоря уже о том, что этот самый брат, без зазрения совести, убивает любого, кто встаёт на его пути, неважно, кто это будет: родной брат или сестра, кассирша, перепутавшая его заказ, официантка, забывшая принести чек, бродяга или даже ребёнок.       От последней мысли меня словно что-то тяжёлое ударяет по голове, и, забывая прислушиваться к бормотанию брата, я резко отодвигаюсь, отчего ножки стула, скользя по полу, издают неприятный скрипящий звук, и бросаюсь в гостиную, к лестнице.       — Дрянь, — летит мне следом в спину оскорбление, сопровождаемое громким ударом, словно что-то упало, и шагами ударяющихся о пол массивных ботинок. — Решила поиграть, Кайли? Надеюсь, прячешься ты не так же отстойно, как колдуешь.       Но я совсем не собиралась прятаться. Широкими шагами забегая вверх по лестнице, туда, где, как я помню, висит интересующая меня фотография, я резко останавливаюсь и срываю снимок в рамке со стены.       С фотографии на меня смотрит незнакомый мужчина, прижимающий к себе за плечи одной рукой женщину, которую убил Кай и тело которой теперь гниёт в земле, а второй рукой — девочку, лет одиннадцати, с милым шрамом на подбородке, свидетельствующим о весёлых временах.       — Попалась, — сильные руки сжимают мои плечи до боли и неприятного хруста, и я разжимаю пальцы, позволив рамке выскользнуть из моих рук к ногам и заполучить трещину. — Тебе следовало найти место получше, моя глупая сестрёнка.       Кай тянет меня на себя, и я, не успев отогнать его догадки и выплеснуть всё то, что думаю, кубарем качусь вниз по лестнице вместе с ним, чудом не сломав себе шею.       Я больно ударяюсь, падая на старшего брата, и впечатываюсь губами в его шею, и чувствую, как стремительно начинаю краснеть: не только из-за того, что чертовски зла, но также и потому, что смущена двусмысленностью этой позы.       Кай нечленораздельно стонет, и, сквозь его мычание, я почти уверена, что слышу собственное имя.       Это отрезвляет.       Я игнорирую тупую боль в области бедра и пытаюсь подняться, чтобы броситься прочь, опасаясь того, что последует следом, но не успеваю. Кай, кажется зная, как я поступлю, реагирует мгновенно: он грубо сжимает мои ягодицы сквозь плотно обтянутые и порванные в некоторых местах джинсы и перекатывается, подминая меня под себя, отчего я болезненно шиплю и ругаюсь сквозь стиснутые зубы.       — Кайли, Кайли, — Кай поднимает голову и, причитая, рассматривает меня с кривой улыбкой, не предвещавшей лично для меня ничего хорошего. — Ты снова приняла решение и снова ошиблась, как трогательно.       — Отпусти меня, — совершенно не слушая брата, твержу я, извиваясь под ним как змея в отчаянной попытке выбраться, и неистово дёргаю ногами, пытаясь причинить ему хоть какую-то боль. — Пусти.       Кай смеётся, глумясь над моим желанием выбраться, и перемещает свою руку с моих ягодиц на шею, сдавливая на ней пальцы, и таким образом на этот раз полностью берёт меня под свой контроль.       Я замираю. Сердце гулко бьётся в груди, и его удары эхом отдаются в моей голове, не позволяя мне сосредоточиться.       — Так-то лучше, — одобрительно заключает Кай, наблюдая, как его действия окончательно пресекают мои попытки выкарабкаться, и, ослабив хватку, слюняво целует меня в щёку. — Если всегда будешь такой послушной, мы даже можем подружиться.       Мне становится дурно даже от такого предположения.       — Я лучше вырежу себе селезёнку, — тут же отвечаю я, нисколько не задумываясь, что снова нарываюсь. — Это более гуманный способ самоубийства. Ты чудовище. Я знаю — ты убил ребёнка.       Вслух это звучит ещё более чудовищно, чем в собственных выстроенных догадках.       Кай ничего не отрицает, да даже если бы стал, сомневаюсь, что на свете есть хоть один человек, способный поверить его словам, а если и есть, то это точно не я.       — Браво, — скучно заключает он, словно мы говорим о чём-то обыденном, о погоде к примеру, но уж точно не об убийстве маленькой девочки. — И что дальше? Ждёшь, что я скажу, как мне жаль? Так вот, мне не жаль.       Я качаю головой, надеясь убежать от жестокой правды и от образа той девочки с фотографии, въевшейся в мою память, которая теперь мерещится мне изувеченной и перепачканной в собственной крови, но у меня не получается.       Кай улыбается, видя на моём лице глубокое поражение ужасной реальностью, и проводит рукой вдоль щеки, заправляя прядь тёмных волос за ухо.       — Ничего. Когда я с тобой закончу, это не будет казаться тебе таким отвратительным.       Я свожу брови на переносице, недоумевая, и пытаюсь найти в его словах хоть что-то, что может навести меня на подсказку о том, что задумал этот чёртов социопат.       — Что ты собираешься делать, Кай? — с ужасом спрашиваю я, облизывая сухие губы кончиком языка, и в страхе ёрзаю, к своему стыду задевая что-то твёрдое, упирающееся в бедро. О, нет.       Кай хитро улыбается, игнорируя мой вопрос, и подаётся бёдрами вперёд, вдавливаясь ещё теснее в меня своим членом.       Я округляю глаза, пытаясь вжаться в пол, и прожигаю брата негодующим взглядом, не зная, куда себя деть и что меня беспокоит больше: его замысловатые фразы или его поведение.       — Кай, — собственный голос отчего-то звучит хрипло и неестественно, — ты, гм... Просто слезь с меня, ладно.       Удивительно, но злость на брата испарилась после его действий, уступая место смущению и обескураженности. И я вмиг чувствую себя такой уставшей, слабой и опустошённой, и сил не остаётся даже на пререкания, язвительность и на ругательства, словно из меня выжали все соки.       Кай не шевелится.       Он продолжает издеваться.