Больше, чем иногда

      В порядке ли я?       Я щёлкаю замком двери, что отделяет меня от моего персонального ада, и, будто оказавшись наконец в лучшем мире, устало оседаю на пол.       Воздух, дышать которым, находясь рядом со старшим братом, я могла с трудом, становится легче и уже так ощутимо не давит на мои плечи, на которых от цепких пальцев Кая сохранились уродливые синяки. Но страшная реальность, обволакивающая меня плотным кольцом, никак не хочет оставлять меня хотя бы на короткое время, что мне покажется мгновеньем.       С одежды уже капает вода, кап-кап-кап, образуя на испачканном кафеле лужу, и, кажется, вместе с водой с меня стекают и остатки надежды на то, что я выберусь из этого дома. Нехотя притягиваю к себе ноги, стягивая с них грязные кроссовки с кусками сырой земли на подошве, и откидываю их от себя прочь, не боясь, что кому-то придётся чистить ванную комнату.       Я хотя бы попыталась.       Когда брат стал таким?       Джо твердит, что Кай всегда был немного не в себе, но она слишком любила его, чтобы придать этому хоть какое-то значение. «В конце концов, все мы в какой-то степени сумасшедшие, кто-то в меньшей. Кай оказался в большей», — так как-то вечером отозвалась Джо о Кае, возвращаясь в болезненные для себя воспоминания, показав, что она вспоминает о нём чаще, чем просто редко.       Я зажимаю губу между зубов, ловя себя на сумасшедшей мысли, что, вспоминая слова Джо, вот уже несколько минут любуюсь, смотрю на старшего брата-социопата, и тут же опускаю взгляд в тарелку с размякшими медовыми хлопьями.       Губы Кая дёргаются в улыбке, что не оставляет мне надежды на то, что он мог не заметить то, как внимательно я разглядываю его, и брат поднимает глаза, неловко для меня снова перехватывая мой взгляд своим.       — И снова этот взгляд, — усмехается Кай, снова начиная играть в свою любимую игру: доведи Кайли. — Пытаешься найти во мне что-то хорошее, чтобы твоё желание переспать со мной не казалось уж таким отвратительным? Я вижу это в твоих голодных глазах.       Я предпочитаю игнорировать его грязные смешки надо мной, которые после того случая на лестнице стали мелькать в его обычных фразах всё чаще и чаще, и просто зачёрпываю ложкой хлопья с молоком, отправляя незатейливый завтрак в рот, чтобы чем-то закрыть его, не ляпнув прежде какую-то глупость.       Кай широко улыбается, замечая, что я выгляжу как слишком сильно натянутая струна, которая может вот-вот лопнуть, и, запустив руку в коробку с хлопьями, зачёрпывает горсть сухого лакомства, отправляя в рот и хрустя ими раздражающе-громко.       Желание оставаться за одним столом с Каем со скоростью света стремится к минус бесконечности, и я, пытаясь выглядеть непринуждённо, отодвигаю стул и поднимаюсь со своего места, едва не пускаясь в бег.       — Разве я разрешал тебе вставать? — не без раздражения спрашивает брат, замерев с коробкой хлопьев в руках и подняв на меня недовольный и тяжёлый взгляд, от которого кровь стынет в жилах. — Сядь обратно.       Я поджимаю губы, чувствуя, как рвутся из уст многие бранные слова и, так и не сорвавшись с языка, оседают где-то в горле, слепливаясь в большой и удушающий меня ком, но не спешу выполнять долбанный приказ этого психопата.       Кай, неприятно удивляясь, дугой выгибает бровь, пребывая в слишком очевидном изумлении, что я, дрожа, не сделала то, что он требует, притом немедленно, как он этого ожидал.       — Нет, — я с трудом ставлю голос твёрдо и уверенно, скрывая страх, который уже успел стать частью меня самой.       Теперь брат недоволен. Он сводит брови на переносице, хмурясь, и, не потеряв интерес к хлопьям, будто он находится в кинотеатре и смотрит любимый фильм, поднимается, так и не выпуская из рук коробку с изображением утёнка.       — Что ты сказала? — будто бы не расслышав, переспрашивает Кай, прикладывая свободную руку к уху и поворачиваясь ко мне вполоборота. — Повтори.       Я вздрагиваю от резкости в голосе Кая, но всё ещё не выполняю его просьбу, с уверенностью, пусть и глупой, стоя на своём.       — Я сказала — нет, Кай, — снова повторяю я, расправляя ссутуленные плечи, и чувствую прилив смелости, что, заскользив по венам, будто кровь, сжигает как противоядие ядовитый страх. — Я не твоя марионетка.       Брат смеётся. Откинув голову назад, он вдруг заливается издевательским смехом, с трудом удерживаясь от того, чтобы не упасть на пол и, держась за живот, не начать кататься в приступе странного веселья.       — Разумеется, да, — протестует Малакай, находясь на грани потери контроля. — Ты дура, сестрёнка, если всё ещё пытаешься это отрицать.       Я вспыхиваю, как факел, облитый керосином, и, ухватив со стола лежащий столовый нож, от которого, честно говоря, пользы мало, угрожающе выставляю его вперёд, приготовившись обороняться.       Кай явно недоумевает, что в моей голове, и я порядком тоже. Он щурит глаза и, запуская руку в коробку с хлопьями, отправляет лакомство с ладошки целиком в рот, будто уверен, что всё, что я сейчас творю, детская шалость.       — Что ты собралась делать? Мы оба знаем, что у тебя кишка тонк…       — Заткнись, — грубым криком перебиваю я его, — закрой рот.       Теперь издёвка в глазах старшего брата сменяется глубоким интересом, словно я только сейчас смогла достучаться до него, показывая, что всё далеко не шутка, и, отставив коробку с хлопьями на стол, он разводит руки в стороны.       — Действуй.       Одним его словом моя уверенность подрывается, но я слишком зла, чтобы уже отступать, и, кинувшись вперёд, резко всаживаю нож в плечо явно не ожидавшего такого поворота Кая.       Брат рычит, словно раненый дикий зверь, и, ухватившись за стол ослабленной рукой, второй тянется к ножу, чтобы вытащить его из кровоточащего плеча.       Я делаю два шага назад, ошарашенная происходящим ничуть не меньше зло смотрящего на меня Малакая, и, одумавшись, бросаюсь наутёк, к двери, понимая, что вот он — мой единственный шанс сбежать.       Наспех натягиваю кроссовки, не отвлекаясь на такую мелочь, как шнуровка, и, накинув на плечи куртку, распахиваю дверь навстречу грозе, холодному ветру и долгожданной свободе.       Позади раздаётся ругань старшего брата и шлепки его босых ног по паркету, но я заглушаю эти звуки, громко захлопывая после себя входную дверь, оказываясь на улице.       Холодный воздух, который ударяет в лицо, отрезвляет меня, и неожиданный порыв жестокости, смелости и решительности проходит, оставляя место недоумению: что дальше?       Ответ находится быстро, стоит мне только услышать, как Кай поворачивает ручку двери, чтобы пуститься за мной, и я, отчаянно коря себя за то, что подделывала справки на физической культуре и не бегала, пускаюсь во все тяжкие, побежав так быстро, как никогда раньше не бегала.       — Ты не убежишь от меня, Кайли! — в спину летит голос взбешённого Кая, который явно не собирается отпускать меня вот так просто. — Fes Matos Notes.       Я вскрикиваю и, не удержавшись на ногах, падаю на сырую от дождя землю, ощущая, как чувство собственного достоинства тоже покрывается неприятной грязью, вызывая отвращение к самой себе.       Кай улыбается, довольный своими действиями, и, скучно насвистывая какую-то мелодию, направляется ко мне, готовясь корить.       Мне страшно. Мысль о том, что может случиться, наотмашь лупит меня, причиняя боли больше, чем причинит Кай. Томительное ожидание страшных последствий заставляет накручивать разнообразные пытки, через которые я, задыхаясь, прохожу в собственной агонии.       Меня и Кая разделяет пара его вальяжных шагов, и я, истеря, бью ногами землю, испытывая собственную беспомощность в полной мере — заклинание Кая словно придавливает меня невидимым большим камнем, не позволяет мне подняться, воздух вокруг словно уплотнился.       Брат, подойдя ближе и угрожающе возвышаясь надо мной с высоты своего немаленького роста, выставляет вперёд указательный палец с массивным кольцом, угрожающе грозя, словно ругает неразумное дитя.       — Кайли, Кайли, Кайли. Я был о тебе гораздо лучшего мнения, но ничего, я выбью из тебя всю дурь.       Я устало поднимаюсь, чтобы наполнить ванну тёплой водой и пеной с успокаивающим ароматом лаванды, и параллельно стягиваю с себя грязную одежду, испорченную до невозможности.       Шум воды возвращает в голову вихрь мыслей о том, что ждёт меня, когда я выйду из ванной, и я, прикрыв рот ладонью, жалостливо скулю, боясь последствий, которыми сполна наградит меня Кай. Он не спустит этот инцидент на тормозах, Кай не из тех, кто прощает.       Пытаясь не думать об этом хоть чуть-чуть, я стягиваю с себя нижнее бельё, мокрое из-за проливного дождя на улице насквозь, и, отправляя его к остальной куче влажного тряпья, иначе мою одежду уже не назовёшь, опускаюсь в ванну, крепко держась за керамические бортики.       Становится значительно легче. Мысли рассеиваются, как песок сквозь пальцы, и наступает чувство лёгкости и умиротворения, которое я, наверное, никогда раньше не испытывала.       Я закрываю глаза, зная, что могу позволить себе отдохнуть от постороннего воздействия хотя бы чуть-чуть, и откидываю голову назад, пытаясь раствориться в тёплой пенной воде.       Сейчас, кусая губы от блаженства, я испытываю лишь одно желание: нажать на стоп, остановить время и сохранить это мгновение, растягивая его на столько, на сколько только можно.       Мне не хочется думать о том, что мой брат долбанный псих, который перерезал добрую часть моей семьи, о том, что мой отец тот ещё козёл, доведя до крайней степени сумасшествия старшего сына, он едва не сделал то же самое со мной, и о том, что где-то за пределами этого дома, который стал моим персональным мирком, задыхается от переживания моя Лив, сходя с ума от обрушившейся на неё доли.       Тук-тук.       Я резко открываю глаза, подаваясь вперёд, и в страхе оглядываюсь, позабыв о том, что Кай всё ещё где-то рядом, и теперь всего лишь за дверью.       — Какого чёрта? — возмущённо, чего в общем-то не стоит делать, громко говорю я. — Ты позволил мне принять ванну, сам ведь сказал, что я пачкаю твой любимый ковёр.       За дверью раздаётся сдержанный смешок, когда я припоминаю старшему брату его же слова, которые он выплюнул, за шкирку возвращая меня обратно в дом, и сопровождается его словами:       — Я передумал. Открой чёртову дверь, или я войду сам.       Я осматриваюсь в поисках предмета, которым смогу спастись, но вряд ли зубная щётка способна нанести серьёзный урон, и одновременно зарываюсь в пене, пряча на всякий случай своё нагое тело.       Щелчок замка отдаётся эхом от стен, и, замерев, я полностью сосредотачиваю своё внимание на двери, которая спустя секунду легко открывается, пропуская в моё убежище, слишком маленькое для двоих, Кая.       Брат довольно, широко улыбается, замечая растерянность на моём лице и никак не комментируя устроенный мною беспорядок, двигается к ванне, одновременно и пугая, и смущая меня.       — Что ты задумал? — осторожно спрашиваю я, в действительности понимая, что я не хочу знать ответ. — Кай?       Мне не удаётся услышать ответ. Кай кладёт руку на мою голову и, совершенно неожиданно для меня, надавливает, отправляя меня под воду.       С трудом успев набрать в лёгкие воздух, я, уйдя под воду, отчаянно размахиваю руками, боясь умереть, сейчас, вот так просто, и хватаюсь рукой за руку Кая, впиваясь ногтями в кожу, раздирая, пытаясь заставить его отпустить меня.       Малакай, зарывшись пальцами в непослушные локоны, тянет меня за волосы наверх, позволяя вдохнуть нужный воздух, и снова отправляет под воду, заставляя меня трепыхаться, как выброшенная на сушу рыба.       — Неприятно, правда? — спрашивает меня Кай, снова позволяя надышаться воздухом, и на удивление не делает попытку снова пустить меня ко дну. — Это только начало, Кайли. Сегодня мы с тобой повеселимся.