Занавесочная повседневность

      Последнее воскресенье ноября выдалось снежным. Придя на место, Дин подумал, что они попали в дурацкий стеклянный шар, который хорошенько встряхнули. Тихий снегопад выбелил землю и деревья, куртки и волосы. Крупные снежинки кружились неспешно: некуда торопиться, парни, совершенно некуда. Дин даже согласился с этим и, остановившись, втянул в себя студеный воздух ночи, родившейся в декабре, но пришедшей в ноябрь просто так, от нечего делать, и холод притащился за ней — он всегда за ней таскался, на самом деле. Дин, глянув на Сэма, велел ему застегнуть куртку — еще не хватало слушать потом братово хлюпанье носом.       — У меня руки заняты, — сказал Сэм, кивнув на коробки: он позаботился о том, чтобы Дин не узнал, что в них, хотя тот допытывался всю дорогу, мол, нас же не посадят за это, Сэмми. Прикалывался, конечно: список их правонарушений давно стал таким длинным, что сошел бы за том «Американы».       — Как маленький, ей-богу, — проворчал Дин, двигая ползунок застежки-молнии вверх, к Сэмову подбородку. — Будто это я простужаюсь от каждого ветерка.       — Не бурчи, — улыбнулся Сэм. — Лучше постой-ка здесь.       — Зачем это?       — Увидишь, — лукаво кинул Сэм через плечо, быстро уходя вперед.       — Э-э… ладно, — выдохнул Дин ему вслед. Облачко пара вырвалось изо рта и растопило несколько слишком медлительных снежинок. Дин засунул руки в карманы: пальцы закоченели, и у Сэма, который распаковывал коробки, доставая из них длинные свертки и вытыкая их в снег, наверняка тоже. Как пить дать, заболеет, а ему — возиться, бульон варить, температуру мерить и, чего доброго, тащить в больничку. Как всегда: что в три, что в тридцать.       Сэм возвращался бегом и успел встать рядом с братом, как раз, когда первая ракета вылетела и взорвалась ярко-красными огнями, оглушительно рассыпавшись шаром.       — Что?.. — прошептал Дин, заворожено глядя, как новые и новые заряды фейерверка вспыхивают многотысячными разноцветными искрами то выше, то ниже, будто кто-то небрежно разбрызгивал краску. Дин вспомнил, что Сэм в детстве рисовал так, ударяя две кисточки друг о друга, — брызги хаотично заполняли лист, и это называлось «салют».       — Не Четвертое июля, конечно, — сказал Сэм, смотря на результаты своих трудов, — но вроде тоже ничего.       — Красиво, — оценил Дин. — В честь чего это ты так расстарался, Сэмми?       — Ну… — замялся тот и смущенно опустил голову, — сегодня День матери. А ты… Ну короче, я подумал, почему бы не запустить фейерверк по этому поводу.       Дин усмехнулся. Заряды раскрашивали темноту еще несколько секунд, но закончились, и в наступившей тишине слова прозвучали громко.       — Я твой брат, а не мама.       — Ты понял.       Конечно, он понял и был благодарен — даже чуточку тронут, по правде, хотя никогда не считал себя сентиментальным, никогда не считал, что делает что-то из ряда вон выходящее, ради Сэма. Просто так вышло, что он его вырастил — только и всего.       — Пойдем, сынуля, — улыбнулся Дин и толкнул брата в плечо, — холод собачий.       — У меня еще бенгальские огни есть, — не унимался Сэм. — Зажжем, может быть?..       — Оставь до Рождества, — отмахнулся Дин и потащил его к машине, схватив за рукав. — Погреешь ноги, как вернемся. Задубел, я же вижу.       — Да, мамочка.       Дин цокнул и прибавил шагу, но не обиделся.       На правду не обижаются.