падения

LVRY – NIGHT OF LOVE

Чонгук нехотя разлепляет глаза, утро не тяжёлое, но заваленное подушками и завёрнутое в одеяло. Они с Юнги, лежащие в нагретой постели, тоже завалены всем этим и придавлены утренним матовым светом, почти осязаемым и мягким на ощупь. Окна занавешены плотной тканью, но свет всё равно пробивается, протискивается даже там, где для него совсем тесно. Юнги хмурится во сне, заламывает брови, прячет половину лица, уткнувшись носом в подушку, а вторую небрежно закрывает ладонью. Он вжимается спиной в стену и спит напряжённо, будто не может расслабиться даже в объятиях Морфея, даже дыхание у него тихое, но беспокойное. Чонгук бы хотел его дотронуться и сказать: «Эй, расслабься. Доверься». Но он только шуршит общим одеялом, двигаясь к Юнги ближе – так, чтобы касаться тёплой кожи и растворяться в этой теплоте. Чтобы Юнги не разбудить, он старается дышать реже, пытается сжать в кулак трепет, который копошится внутри и сверлит солнечное сплетение. От соприкосновения с тёплой кожей Юнги пальцы колет слабое электричество. Во рту становится сладко. Чонгук вспоминает, как в первом часу ночи стоял на пороге квартиры. Юнги вышел встречать, сжимал в пальцах дверную ручку так, что те белели, и казалось, он выломает все крепления к чертям. Глаза у него были злые, тёмные, он сжимал зубы, и было видно, как напряжена каждая мышца. Чонгук готов поклясться, что слышал этот полный ненависти скрип зубов. Готов поклясться, что безапелляционное бешенство рвало Юнги на части. Юнги трясло так сильно, что он не мог говорить. Стоило бы открыть рот, и всё хлынуло бы потоком Чонгуку в лицо: хлёсткие больные слова, как свинцовые пули, прошили бы тело и застряли в самом сердце. А Чонгук, уставший, исскучавшийся, просто стоит на пороге, поглаживая пальцами связку ключей. И Юнги спрашивает взглядом: «Где ты был?» А Чонгук пытается так же молча рассказать о том, как его задержали, как сел телефон и позвонить совсем не было шанса. Юнги бы хотелось в это верить, но всё это слишком сложно. Верить — самая сложная для Юнги вещь во всём мире. От Чонгука идёт запах чужого парфюма, он совсем слабый, но чужой и оттого мерзкий. Его волосы в беспорядке и одежда мятая. И оправданий никаких не хочется, потому что все пустые. Хочется только переломить ему позвоночник. Чонгук склоняет голову к плечу, улыбается вымученно и спрашивает: — Я вхожу? Юнги хотелось бы выбить из него улыбки, чтобы он никогда в жизни улыбнуться не смог. Никогда-никогда. Чтобы от одной мысли об улыбке тело вспоминало боль и противилось. Юнги спрашивает: — Чем от тебя воняет? Он сдерживается и не уточняет: кем. Чонгук честно пожимает плечами. — Я не знаю. — Охренеть, — вписывает Юнги. Лицо у него спокойное, но Чонгук ведь знает каждую его трещинку, каждый дюйм внутренностей — знает всё. — Ревнуешь? — Чонгук, делая шаг за порог, входит в квартиру. И это больше утверждение, чем вопрос. Но чёрта с два Юнги ему когда-нибудь признается. Едкая, кислотная улыбка, острая и злая, рассекает его лицо. — Не выдумывай. Чонгук наклоняется и осторожно целует его шею, совсем рядом с широким воротом футболки. И в этом жесте целая гамма понятий: от «извини» до «успокойся». Он уже собирается пройти дальше, но Юнги ловит его за полы куртки и дёргает на себя, заставляя быть совсем близко. — Ты голодный? — он говорит нарочито спокойно, но у Чонгука слетают внутри все замки. — До жути, — обхватывая талию Юнги, пролезая руками под ткань футболки. Когда Юнги одним резким движением сдёргивает куртку с его плеч, когда вцепляется руками в шею и требует поцелуя, Чонгук уже не может ни о чём думать. Кроме того, какой Юнги потрясающий. Потрясающий всецело, полностью. Будь Чонгук большей сволочью, он бы обязательно проверил его на прочность, как много он может стерпеть и не кинуться в настоящую драку, насколько сильную злость от сомнений в его принадлежности ему он может сдержать в себе. Чонгук готов всё это из него выпить, вжимая его собой в стену, целуя глубже и открывая его душу шире. Он страшно голодный до Юнги, больше всего на свете до такого Юнги, который готов его никогда не выпускать из своей комнаты от боязни, что упустит. И всё это правильно, всё это нужно, сам Чонгук бы поступил точно так же. Юнги тянул его за волосы и стонал, тихо и непристойно в самое ухо. Поскуливал, упирался лбом в плечо, жмурился, пытаясь дышать ровнее. А Чонгук готов был облизывать языком его душу, спрятанную в клетке из хрупких костей. Готов был стоять на коленях у ног такого Юнги и отдать всё, что только тот пожелает за одно это единственное его, Юнги, желание знать, что Чонгук никуда не денется. Чонгуку это рвало крышу. И когда он вбивался в Юнги нетерпеливо, исступлённо забирал его себе целиком, грозясь перелюбить до того, что сломаются кости, взять себя под контроль он совсем не мог. А Юнги сжимал зубы на его плече с силой и тихо грозил: «Только рискни ещё раз». Чонгук улыбался сладко и думал, что любить друг друга надо на максимум. И трахаться тоже по полной. Чонгук долго прокручивает события ночи у себя в голове и не может сдержать расползающуюся улыбку. И вообще себя сдержать не может. У Юнги во сне задралась майка, оголив худой бледный живот. Чонгук сползает ниже на постели и прижимается к гладкой теплой коже губами, оставляя влажный поцелуй. Юнги стонет, просыпаясь, и пытается одёрнуть ткань. Чонгук тихо смеётся, перехватывает его руки и целует ещё более влажно. — Чёрт тебя дери, — хрипит Юнги, ещё не до конца проснувшись, — отвали. Чонгук проходится языком по рёбрам, вылизывает их. Юнги становится горячо, всё внутри сжимается и подрагивает. — Прекрати, пожалуйста, — он почти умоляет, — не сейчас. Голос у Чонгука глубокий, тихий и сладкий до того, что Чонгука хочется поцеловать. — Почему нет? — он забирается тёплой ладонью под бельё и гладит осторожно и ласково. Юнги сопротивляется чисто из вредности. — У меня после ночи всё болит. Чонгук обнимает Юнги двумя руками и снова облизывает кожу, обтягивающую острые рёбра. — Прости? Я буду осторожнее. Юнги тянет его за волосы, смотрит в глаза и бросает: — Извиняйся глубже. Чонгук извиняется. Извиняется, натягивая свою щёку членом Юнги, просит прощения со всей глубиной, когда гладит его рукой и облизывает, извиняется со всей искренностью, стараясь взять как можно глубже. Юнги вжимает ладони в лицо, уже совсем отказывая даже мыслям о сне, хнычет в них и задыхается. — Достаточно глубокое извинение? — интересуется Чонгук, вытирая пальцами раскрасневшиеся губы от своей слюны, когда Юнги уже готов кончить, и улыбается ослепительно ярко. — Нет, — врёт Юнги и старается не встречаться с ним взглядом, чтобы не сдаться окончательно. — Я буду аккуратным, — обещает Чонгук, поглаживая пальцами чуть выше пояса. Юнги бесит то, как легко Чонгук может его сломать, и в отместку за всё тянет его на себя, чтобы поцеловать. Он кусает чонгуковы губы и старается не стонать в поцелуй, потому что руки Чонгука на теле — слишком. Чонгук берёт его медленно, аккуратно, придерживает за бёдра и двигается плавно и неторопливо, целует в загривок, вдавливая своим телом в кровать. Юнги вжимает лицо в подушку, пытаясь заглушить грязные ругательства, и комкает в пальцах её углы. Нутро его перемалывает в пыль. В голове стелется туман. Он не может ни о чём думать и только просит: — Извиняйся глубже. — За что? — тяжело шепчет Чонгук ему в макушку. Издевается. — За всё. — Прости. Меня. Пожалуйста, — Чонгук подкрепляет каждое своё слово глубоким плавным толчком до упора. У Юнги кружится голова. Всё, что он может выговорить, — сухое «блядь». — Я тебя ненавижу, ты знаешь? — беззлобно говорит Юнги, стараясь выровнять дыхание после оглушительного оргазма. — Обожаешь? — переспрашивает Чонгук. — Да, — сознаётся Юнги совсем тихо, чтобы его не услышали, и отворачивается к Чонгуку спиной. Чонгук всё слышит и целует его между лопаток. И в этом жесте всё: от «я тоже» до «мы идиоты».