падения

Тёплый растаявший дневной город в миг леденеет, когда звёзды усыпают фиолетовое высокое небо, облака на нём пушистые, объёмные и колючие, несутся на юго-запад — на их высоте скорость ветра слишком высокая. Завтра будет шторм, верхушки самых высоких деревьев уже знают об этом. Весь подтаявший на дороге снег, залитый моросящим дождём утром, вдруг замёрз, совершенно странный декабрь в этом году, и лучше бы Юнги с Чонгуком вышли из дома на коньках, ей-богу. Юнги поскальзывается через каждые три метра, суёт с психу замёрзшие покрасневшие руки — их аж сводит от холода — и прячет половину лица в высоком воротнике пуховика, высыпая туда свои проклятья. Часть из них падает за шиворот, а вторую часть приходится самому глотать, вдыхая ртом вместе с зимней прохладой. Чонгук смотрит на него краем глаза и бессовестно щерится: Юнги идёт как пингвин, ворчит что-то, постоянно норовит упасть. Просто кто-то умеет выбирать ботинки, а кто-то Юнги. У Чонгука шаг широкий, твёрдый, ему как будто по голому льду идти совсем не трудно. Юнги смотрит на него зло: — Сотри со своего лица эту гадость, — поскальзывается, — блядь. Чонгук ловит его в последний момент, хватая под руку, и удерживает, улыбка на лице Чонгука становится ещё шире, за все эти издевательские улыбки его просто невозможно не ткнуть под рёбра. Юнги тычет, тычет больно, потому что локоть упирается в самые чонгуковы рёбра, но мир явно против Юнги и почему-то за одного гада по имени Чонгук. Тёплый пуховик как толстый слой ваты, даже самые острые на свете костлявые локти Юнги они сглаживают, для Чонгука тычок сравни пуховой подушке, прилетевшей в бок. Ворчливый острый Юнги, охрипший от усталости и простуды, спрятанный под мягкой и тёплой тучей пуховика — роднее родного. Чонгук прижимает его сильнее к себе и идёт медленнее. В жизни Юнги всё стабильно, через следующие чёртовы три метра его ботинки снова едут на чистом льду, припорошенном тонким слоем снега — так по-подлому; он повисает на руке Чонгука и не может, просто уже не может сдержаться от громких ругательств. — Сука, — ну ведь, и правда, сколько можно-то, — что за чёрт, достало. — Держу, — говорит Чонгук. И правда держит. — Всё нормально. — Чёрта с два ещё выйду с тобой куда-нибудь ночью. В глаза лезет мокрый неприятный снег, застревая в ресницах; он валит и валит, падает на лицо и за шиворот, остаётся на шее мерзкими мурашками и сам он мерзкий, липкий, мелкий, колет щёки. А ещё валится на голову и тут же тает. Волосы остаются влажными, пушатся, мнутся и вьются — потом на голове ворох соломы будет. Юнги чисто принципиально не надевает капюшон, чтобы не проиграть своей нелюбви носить шапки, и косится на довольного Чонгука, который предусмотрительно завернулся в толстый шарф, напялил шапку и даже с обувью угадал. Юнги поскальзывается снова. На мгновение от его злости на дерьмовую погоду, на дерьмовый день и на всё дерьмовое вокруг даже светофоры забывают моргать своим перманентным жёлтым глазом. — Держу, нормально, — в очередной раз говорит Чонгук. — Нормально ему, — бухтит Юнги, — тебе-то ясен хер нормально. Ты бы хоть ради вежливости поскользнулся один раз. — Скоро дойдём, ещё немного. Обратно пойдём через дворы, — Чонгук держит Юнги крепко, внимательно смотрит ему под ноги (совсем не себе) и направляет туда, где безопаснее. — Зато прогулялись. — Я бы тебе ответил, да только ты обидишься, — кидает Юнги, отворачиваясь от него в другую сторону, и идёт ещё ближе, вплотную. Если пройдя все эти испытания он в конце концов накорякнется, то выскажет и миру, и Чонгуку, и поганому льду, и уродскому снегу — вообще всем о том, что о них думает, в полный голос. Дороги пусты, переулки пусты, карманы у Юнги пусты и внутри у него тоже как-то пусто. Зря вообще они попёрлись до банкомата среди ночи. Фонари со светофорами лезут в душу своим жёлтым светом и освещают чистую пустоту, там даже пыли нет — ноль. Отвернитесь, не смотрите, погасните. — Ты замёрз? — интересуется Чонгук уже на подходе к банкомату, тихо и ненавязчиво. — Отвали, — просит Юнги и выворачивается из крепкой хватки. Чонгук легко трясёт его за плечи (за вредность) и накидывает на него свой шарф — на всякий случай. Юнги вытаптывает себе островок на бугристом льду, покрытом снегом, пока Чонгук мучает банкомат, и скрывает лицо за шарфом почти по самые брови, чтобы скрыться от ветра, мерзкого снега и унылого жёлтого света, выжигающего везде едкие пятна. Весь шарф пропитан запахом Чонгука, Юнги дышит через него, и на мгновение становится теплее. Обратно они возвращаются через дворы. А дворы захлёбываются снегом, потому что никто не чистит от него все дорожки. Дворники только прокапывают узкую тропинку, словно шахту, в огромных сугробах. А Юнги в этих сугробах потом тонет, ноги вязнут в жёстком снегу, который царапает. Сил передвигать ими у Юнги просто нет, сколько вообще можно всего этого. — Всё, — говорит Юнги и падает с размаху на спину в снег, — я устал. Больше ничего не хочу. — Замёрзнешь, — на автомате отвечает Чонгук и падает рядом. — Зато остыну. Снег проминается, скрывает почти полностью. А небо над головой фиолетовое, далёкое и какое-то даже сладкое. Звёзд не видно совсем, порывистый ветер, торопящий и подгоняющий облака, их сдувает, лёгонькие. Звёзды будто совсем на небе не держатся — драгоценные сияющие мелкие камни, рассыпанные по бархату неба, как песок. Лежать в сугробе спокойно и прохладно. И мокрый мелкий снег, превращающийся на лице в холодные капли воды, уже не кажется таким неоспоримо мерзким. Скорее совсем неважным. Юнги пялится в небо, укутанный в свой тяжёлый воздушный пуховик, кончик носа и щёки подмерзают и краснеют, а ещё кончики ушей. Над головой тянутся провода, облепленные снегом, тонкие бело-чёрные ленты, перетягивающие небо, словно тесьма — коробку с праздничным подарком. Провода дрожат и, если прислушаться, можно услышать, как в них кто-то доверительно переговаривается по телефону таким же глубоким шёпотом, каким Чонгук с Юнги перебрасываются иногда по ночам, когда засыпают. Самое неприятное из всего — это куски снега, запутавшиеся в волосах, но и это не важно. Важно, что небо красивое, что никаких отвратительных жёлтых фонарей, ржаво-рыжих, которые своим светом никому не нужным (ну Юнги уж точно) аж скрипят. А ещё важно, что Чонгук подбирается ближе и шепчет в ухо горячо-горячо (просто потому, что дыхание у него тёплое и контрастирует с холодом декабря, пусть и вполне тёплого). Чонгук шепчет: — Пойдём домой. Юнги на секунду смотрит в его глаза, хмурит брови неосознанно и думает сказать ему, чтобы он его домой донёс — тут уже недалеко, всего-то через двор, который на самом деле один большой сугроб, пробраться. Но Юнги молча опрокидывает его снова в снег. И суёт одну руку в карман его куртки — у Чонгука всегда карманы теплее. Лежать в сугробе очень уютно, как будто в нём самое и место. Сердце медленно постукивает, дыхание ровное, расходится паром над ресницами и перекрывает своей пеленой облака. Чонгук сжимает руку Юнги в своём кармане, стараясь отогреть чужие окоченевшие пальцы хоть на чуть-чуть, и почти засыпает. Юнги шевелится. Снег хрустит. Пора домой. Пока Чонгук скидывает обувь и куртку в коридоре, Юнги жмётся мокрым от растаявшего снега затылком к обоям, закрыв глаза, и весь сжимается в своём пуховике. — Что с тобой? — Чонгук дотрагивается до его предплечья. — Вымерз? Юнги кивает, вынимает из карманов руки и вытягивает перед собой — они дрожат, не гнутся, а тонкая кожа горит красным, бордовым почти. У Чонгука руки тёплые, он сам горячий всегда (чёрт его знает, чем так можно отапливаться), и согреть ледяные обессиленные пальцы Юнги ему совсем не трудно. Он берёт их в свои широкие ладони, сжимает крепко и дышит прямо на них. Горячее дыхание, пытающиеся разбить корку холода начинает жечь, кончики пальцев Юнги ломит от обжигающего тепла, коснувшегося кожи так неожиданно, но Юнги терпит. Терпит и молчит, только роняет голову Чонгуку на плечо и кончиком прохладного носа касается его шеи. А в ответ Чонгук целует его пальцы, осторожно и медленно касается губами каждого, начиная с кончиков и финишируя в самом центре ладони. Пальцы у Юнги бьёт крупная дрожь, она неконтролируема, и для неё нет видимой, и от каждого тёплого поцелуя пробирает дрожью всё сильнее, а ещё колет в каждой точке, где касались губы Чонгука. У Юнги слабые руки, в них как будто нет сил, даже когда он крепко держит в них что-нибудь, всё равно кажется, словно ещё немного и предмет, так бережно обвитый пальцами, выскользнет и упадёт на пол. Даже когда Юнги душит Чонгука за все его подленькие улыбочки, даже тогда, когда на полном серьёзе обхватывает чужую крепкую шею и сжимает, получается всё равно слабо. Это злит Юнги, злит этот непонятный организм, который отказывается пускать силу в руки, злит своим непослушанием. — Как же достало, — устало выдыхает Юнги, жмурясь от усиливающейся дрожи, проходящей по рукам, будто электрический заряд, и расцветающей где-то внутри, в самой глубине. — Всё нормально, я держу, — у Чонгука это на автомате сказать получается перед тем, как зажать Юнги между собой и стеной и поцеловать в прохладные сухие губы, — у него все проблемы довольно просто решаются. Дрожь по телу Юнги разливается настоящим больным трепетом. Чонгук по-настоящему решает проблемы холода быстрее любого обогревателя. В своих прикосновениях Юнги осторожный и неуверенный, ему бы хотелось иначе, но просто не получается. Трепет будто живёт в его руках, та нежность, которая не вырабатывается в груди как чуждая, застряла в кончиках пальцев и осталась там. Юнги думает, что сжимает бока Чонгука с силой, пролезая под красивый красный свитер, который Чонгуку так идёт, чтобы обжечь холодом горячую кожу. Но для Чонгука это как ласковое поглаживание, которое с сухими до уколов в сердце глазами Юнги резонирует. И это так приятно, так потрясающе. У Чонгука в пальцах такого нет, он силу не контролирует, и потом синяки только день за днём сцеловывать с Юнги остаётся. И сейчас даже, когда грудная клетка ломается под натиском взбесившихся насекомых, задыхающихся в желании Юнги что-нибудь отдать, сам Чонгук дёргает молнию на чужом пуховике, сдёргивает рукава и кусает Юнги в самое основание шеи. В руках осторожности нет совсем, зато в груди — хоть убивайся. — Не гони так, — шипит Юнги, а сам касается Чонгука будто бы неуверенно, хотя ни к кому не смог бы прикоснуться с тем чувством непреодолимой правильности прикосновений. Юнги даже к своим плечам так уверенно не прикасается, как к чонгуковым. От рук Юнги Чонгука ведёт, они потрясающие до обожания; в голове мутится, когда Юнги всё ещё неконтролируемо дрожащими пальцами с их такой же неконтролируемой осторожностью толкается в себя, кусает косточку на запястье, жмуря глаза и отворачивая от Чонгука лицо, и хнычет, задушено, слабо. Чонгук видит, как напряжены его бёдра и низ живота, как его брови заломлены от силы бури в стакане, который вместо лёгких теперь. И он уже не контролирует себя, когда вылизывает Юнги рёбра и заменяет пальцы Юнги собой. Юнги стонет ему прямо в ухо, хватается за шею — и снова кажется, что сжимает со всей силы, почти душит, но на самом деле получается как-то боязливо, неловко и неуверенно. — Чёрт, — шипит Юнги, звуки цепляются за его зубы, выталкиваются с трудом вместе с тяжёлым дыханием, — Чонгук. Юнги произносит это имя, потому что его не хватает на губах, его вкуса не хватает во рту, его звуков не хватает в воздухе. Искреннее потерянное удовольствие может быть только с этим именем. Но перед глазами мутно, думать и говорить тяжело, каждый звук даётся с трудом, любое поскуливание приходится выбивать; имя Чонгука звучит растянуто, и Чонгук не может сдержать улыбки, когда язык у Юнги заплетается и звуки выходят мягкими и совсем слегка шепелявыми. Любой дефект Юнги существует для того, чтобы его обожать. — Юнги, — твёрдо и хрипло шепчет Чонгук, — ты любишь меня? «Больной», — думает про себя Юнги. — Ага, — тянет вслух и жмурит глаза, упираясь взмокшим лбом в плечо Чонгука. И Чонгуку кажется, что ничего правдивее, слаще и пошлее он услышать не мог.