падения

Лето слишком скучное, чтобы стать полноценной маленькой жизнью, но достаточно свободное, чтобы сердце иногда ударяло в грудь сильнее обычного и казалось, что за пределами этого самого лета ничего не существует. Чонгук выдувает огромный пузырь из зеленоватой мятной жвачки и: «Ну что, как дела?» — улыбчивым голосом, чуть грубее и ниже, чем ожидаешь услышать — удар Юнги в грудь. Заслоняя ладонью солнце и щурясь, Чонгук облизывает пересохшие тёплые губы, смотрит прямо в лицо, глаза у него блестят и кожа на шее влажная от жары, он говорит: «А ты чего хочешь?» — ещё один удар. «Доброе утро» поутру с соседней кровати, из окна видно ярко-голубое небо, безоблачное и чистое, в доме никого, кроме них двоих и лохматого кота Юнги, который ластится к Чонгуку, довольно трётся о его руки и улыбается хитро, будто заставляет Юнги завидовать — тяжёлое, будто каменное, сердце снова пытается пробить дыру. Рано утром солнце палящее, под ним хочется спать, Чонгук упирается локтями позади себя, сидя на ступеньках тёплого деревянного крыльца, его ладони красно-фиолетовые от ягод, а губы какие-то багровые, можно представить, насколько сладкие. Он щурится, разнеженный и довольный, облизывает пальцы и растягивает губы в тонкой улыбке — и снова сердце впечатывается с силой в рёбра. У Чонгука руки загорели по контуру рукавов футболки, кожа на них сухая и гладкая, а под тканью плечи совсем белые, и когда Чонгук закатывает рукава, Юнги не может удержаться, чтобы не упереться в его плечи лбом, сидя рядом — бабам, бабам, бабам. Возвращаясь домой по обочине пыльной дороги душной ночью под шум редко проезжающих машин, шаркая уставшими ногами, которыми так тяжело волочить после целого дня бесконечных прогулок, Чонгук смеётся, дерёт глотку смехом, таким летним, шершавым, хриплым и обнимает одной рукой. Юнги смеётся тоже, слушает Чонгука, думает: «Что за чушь?» —, но всё равно смеётся; думает: «Какой отвратительный у меня смех», — и всё равно; Юнги смеётся и считает звёзды, шаги, глупые чонгуковы шутки и совсем не думает о том, что небо может упасть ему на голову прямо сейчас. Небо лёгкое даже ночью, даже тогда, когда перегружено звёздами — удар, удар, удар. Тащиться на маковое поле за тридевять земель, ловить попутки (точнее смотреть, как их ловит Чонгук), говорить ни о чём столько, сколько и за полжизни не наговорится больше, а потом лежать среди алых вспышек прямо на земле, смотреть в небо. И Чонгук говорит: «Мы как будто лежим в одной большой луже крови». Юнги думает: «Неплохо», — кажется, в слух. Запах у цветов странный, солнце жестокое, жарит, но если не быть здесь, больше быть негде, и Чонгук прижимается щекой к макушке Юнги, перебирает в пальцах его волосы, касаясь самыми кончиками края уха — пинками сердце выбивается, пинками. Лето шумное, гулкое и безоглядное, как любовь в нём растворённая. Совсем не сумасшедшее, и безрассудства этого кошмарного в нём нет. Быть влюблённым — очень странно. Поцелуи на троих с мятной жвачкой и каждый день не в одиночку; лежать на диване вдвоём в странных позах, складывать руки и ноги друг на друга; закрывать ладонями улыбки друг друга, потому что «Ну хватит уже, перестань издеваться». Всё это странно. Скучное лето скучного Юнги, к которому он сам так привык, становится красочнее, от этого странно, но уж лучше странно, чем иначе. Лучше гнать за Чонгуком на велосипеде по городу, вылавливать его голос в городской шумихе и каждый раз ждать, когда он обернётся и посмотрит, как там, что там, не потерялся ли. Юнги — единственное, на что Чонгук оглядывается на протяжении всех этих летних дней, дождливых или солнечных, холодных или тонущих в духоте. Он, Чонгук, совсем к этому не привык: как это так — не оглядываться. Но хрипло желать доброго утра или шептать совсем тихо и в подушку спокойной ночи — всё это как-то правильно. Правильно быть не в силах отвести от Юнги взгляд; правильно быть не в силах перестать жить от прикосновения к прикосновению; правильно позволять себе быть юным и безрассудным — таким, каким положено быть в восемнадцать, когда ты до одури влюблён. Плавящийся асфальт, макушки, которые припекает солнце, лёд, затопленный в стаканах с холодным лимонадом, горячие плечи и ладони — весь жаркий до изнеможения июль, ставший мутной плёнкой на глазах, незаметно стекает в август. Не такой душный, но всё ещё до ужаса убийственный, пусть и не жарой. Убийственный потому, что лето всё ещё целится в сердце, стреляет, стреляет и всё никак не может промахнуться. Яркое солнце заливает улицу, оно уже похолодевшее, не пытающееся сжечь. На улице прохладно, ветрено даже в самый разгар дня — ветер ласковый, добрый, гладит по голове и путается в одежде. Юнги сидит на пыльном поребрике, подпирая голову ладонью, смотрит на окружающих с привычным равнодушием, чёлка лезет в глаза, но он не стремится её убирать. А на другом конце улицы, где солнце не может обогнуть дом, за этими людьми-тенями, пересекающими улицу, стоит Чонгук. Он трётся спиной о стену, прячет половину лица под полами шляпы и смотрит на Юнги, скрестив ноги. Ещё только август, а от Чонгука уже ничего толком не осталось. И этот август стремительно бежит к концу, лето догорает, будто фитиль у свечки, тлеет уже, дымится смогом во влажном воздухе. Юнги сидит на солнце, греется, говорит, солнца мало, света может на зиму не хватить. А Чонгук думает, ну всё, конец, пока разглядывает его фигуру. Чонгука в самом Чонгуке этим летом кто-то убил: любовь эта странная, почти неосознанная, Юнги, а может, это он сам себя там где-то мимо ходом среди поцелуев в солнечных днях расчленил. Может быть, утопил в тот день, когда они с Юнги сидели у моря весь день, читали вслух друг другу Хемингуэя по очереди — Чонгук гораздо больше читал, а Юнги слушал, — и дышали солью. Это что-то внутреннее брыкалось, захлёбывалось, не хотело уходить под воду, хотело жить, а Чонгук закатывал рукава и топил, топил. Брызги сыпались, одежда промокала, на запястьях оставались синяки и сердце кололо, но в конце концов это что-то сдалось и перестало существовать. И вот теперь Чонгук стоит в тени под козырьком, поправляет свою шляпу, чтобы не сползала, и думает, что делать, когда лето кончится. Летом с Юнги каждый день, летом можно не спать несколько суток, можно петь песни на тёмной кухне и падать на тёплый песок на пляже — летом всё равно, что внутри самого себя не осталось, главное ведь летом не это. Глупая улыбка лезет Чонгуку на лицо, просится сама собой, совсем идиотская такая. Юнги не может больше на него смотреть, поднимается, скучающий, заходит в тень — ну и чёрт с ним, что зимой как пить дать не досчитается до чёрта люменов света и джоулей теплоты. Чонгук лезет прохладными руками ему под футболку, целует сладко, тонко и не может удержаться, душу нараспашку бросает. Говорит: «Юнги, ты такой хороший». Юнги своей ладонью его улыбку накрывает: «Ну прекрати, хватит издеваться». Чонгук эту ладонь целует. И думает, что будет очень скучать по Юнги, когда лето закончится. — Будешь по мне скучать, если что? — мимоходом интересуется Чонгук, когда суёт руки Юнги в карманы, а те набиты яблочными кислыми карамельками. — Если что? — Юнги закатывает глаза и хмурится, у Чонгука те вопросы, о которых Юнги бы совсем не хотелось думать. Он ведь просто скучный Мин Юнги. Чонгук говорит: — А, неважно, — и тянет в книжный. Юнги соглашается молча. Соглашение, забытое в поцелуе. Дома Юнги сидит, подобрав под себя ноги и рассматривает большой альбом с собранием фотографий картин известных пейзажистов. Листы приятные, лощёные, они вкусно пахнут краской и красиво бликуют. Юнги листает их, перекатывая языком во рту яблочную конфету и трогает пальцами режущие края. На Моне приходится задержаться. Маковые поля, мягкие блики воды, туманные мосты, яркая зелень, изумрудные кувшинки… Юнги гладит их пальцами. — Мы тут были. Чонгук кивает и тихо мычит в ответ, разглядывая пейзажи из-за его плеча. — Путешествовали по Моне всё лето, — говорит он и думает, что всё это было бы здорово ещё на чуть-чуть продлить. Лето хорошее, но в нём всегда есть какая-то особая летняя тоска, каким бы оно ни было. Юнги схлопывает книгу, небрежно откладывает её в сторону и целует Чонгука крепко, сжимая в руке ткань у ворота его футболки, тянет на себя, дыхание у него горячее, яблочное, летнее. Чонгук стягивает с Юнги футболку, целует острые плечи, быстро покрывающиеся мурашками, и думает, что вырвал бы прямо сейчас собственное сердце, чтобы погореть ещё хотя бы один месяц рядом с Юнги, из-за Юнги и для Юнги. Лето горькое и терпкое вопреки всему, но его совсем не хочется запивать.