падения

Юнги вырывается из четырёх стен своей каморки, словно из тюрьмы. Окна, стёкла которых покрыты толстой мутной плёнкой, не пропускают в дом ничего светлого и чистого. Внутри воздух кажется затхлым даже с открытыми форточками, даже с работающей старой вытяжкой на кухне, даже с вентиляционной системой в ванной. Этой прокуренной серой квартире нужно повыбивать окна и двери, чтобы хоть как-то ей помочь, чтобы там хоть немного можно было дышать. Юнги просто выносит из этих молчаливых бесцветных комнат на улицу. Куртку на плечи поверх тонкой футболки — не застёгивая, ботинки на босые ноги — не завязывая шнурки, дверь на один оборот ключа в замочной скважине — не до конца. Календари в голос твердят, что пришла весна. Люди тоже. Юнги выбирается из дома только чтобы увидеть её одним глазком, почувствовать хотя бы единичным выдохом ветра на кожу, осознать хоть на тысячную долю, что зима кончилась. Ничего не получается. От разочарования хочется курить. Чуда не происходит, придётся вернуться в свою квартиру, помятую, как вырванные из блокнота, скомканные листы бумаги, хранящие в себе несвязные обрывки важных мыслей. Стрелки часов тянутся к половине седьмого, вечереет. По мутноватому, словно бы покрытому коркой льда, небу скользит к горизонту солнце, яркое, красно-рыжее, и его лучи расходятся красивыми розовыми и жёлтыми пятнами. Лёд тает. Даже на небе. На улице плюс. Юнги кажется, что всё тает слишком медленно, хотя слышит, как за спиной с козырька над подъездом слетают крупные капли воды и разбиваются о землю. Зимой нечем дышать, зимой холодно и неприятно. Она как будто вяжет руки за спиной. Зима тяжёлая, набивает глотку грязным снегом и длится бесконечно. Небо чуть проясняется после целлофанового февраля, в воздухе что-то меняется, но Юнги не может это уловить. Закупоренные лёгкие не могут сделать полноценного вдоха. Из весеннего на улице только слякоть и кошмарный грохот — жалкие отголоски. Юнги как будто оглушило зимой, он просто больше ничего не чувствует. Он смотрит на небо, укрывая подмерзающие руки в карманах куртки, и не видит вокруг ничего, кроме обрывков пыльного целлофана. Чонгука тоже не видит, тот подкрадывается совсем незаметно и одним резким движением накидывает на его голову капюшон. Юнги оборачивается, закипая от возмущения, но расслабляется, узнавая знакомые черты. Чонгук ловит на себе его тяжёлый недовольный взгляд и улыбается слабо, призрачно и нелепо. — Застегнись, — говорит он, поправляя на плечах Юнги куртку и запахивая полы, — не стой с распахнутой душой. Выстудишь ещё. Юнги кривится, но застёгивается. Говорит: — У тебя сигареты есть? Чонгук с широкой улыбкой выворачивает свои карманы, они пусты, вываливается только один скомканный билетик, кажется, счастливый. Юнги скидывает с макушки капюшон и устало морщится. — Жаль, — он пинает носком ботинка плотный слой подтаявшего снега под ногами, и ледяная грязная крошка летит в разные стороны. — Ты чего такой хмурый? Случилось что? — Чонгук не надеется, что получит прямой ответ, это же Юнги, в конце концов. — Ежевики хочется. Начало весны всегда самое поганое время, когда ты ещё не понимаешь, что происходит вокруг и зачем. Нужно переключить внутри себя пару рычажков, чтобы сменить зимний режим на что-то попроще. Юнги не знает, как и что там переключать, всё просто не очень славно, не очень разрешимо, а тут ещё слышно это постоянное «Весна, весна, весна» без должного намёка на правду. Солнце бьёт Юнги прямо в глаза и слепит, но тепла от него не чувствуется, только внутри что-то ощутимо печёт. Юнги не может разобраться, приятно это или нет. — Думаешь, поможет? — Чонгук похож на довольного кота, солнечные лучи застревают у него в ресницах и заставляют щуриться. Юнги жмёт плечами, продолжая распинывать талый снег, брызги попадают в ботинки, тают там и мерзко холодят кожу, оставляя после себя только воду. — Просто хочется. Чонгук смотрит на Юнги долго, вдумчиво, иногда переводит взгляд на солнце, скатывающееся за горизонт по небу, словно капля воды по стеклу. А потом достаёт из внутреннего кармана куртки марихуану и протягивает Юнги. — Ты с ума сошёл? — говорит он Чонгуку, и это больше похоже на утверждение. — Я таким не увлекаюсь. Чонгук фыркает и достаёт из джинсов зажигалку. — Я тебе волшебную таблетку от зимы предлагаю. Юнги отворачивается. Запах у конопли похож на тот, что идёт от подпаленного шалфея. Юнги помнит этот запах из детства, когда с ребятами жёг в деревне костры из всего, что попадалось под руку. От воспоминаний становится не очень хорошо, захлёстывает ностальгия, Юнги поворачивается к Чонгуку только чтобы попросить его прекратить дымить, но тот затягивается вкусно, довольно, и его предложение как никогда кажется очень заманчивым. — Давай, ну, — выплёвывает в воздух струю густого дыма, розово-жёлтого от солнечных отблесков. Удержаться просто невозможно. Потом Юнги помнит только то, как солнце вдруг становится теплее, уже засыпающее, оно греет сильнее, чем днём; он помнит, как поднимается слабый ветер, как кажется мягким и ласковым; помнит, как воздух становится легче, как становится проще дышать. Пахнет приятной влажностью, свежестью, Юнги прикрывает глаза. Всё колкое, зимнее сгорает в жёлтых пятнах перед глазами, растворяется в солнечных зайчиках. Чонгук целует Юнги за ухом в открытую шею, оставляя чуть влажный след. Юнги ведёт плечом, разомлевший и дико уставший, по спине у него бегут мурашки. Внутри растекается безмятежность, сил думать не остаётся. Юнги кажется, что все его проблемы не стоят внимания, что ничего вообще не стоит внимания и просто докуривает сигарету с Чонгуком до конца. А потом говорит: — Сделай так ещё раз. — Как? — интересуется Чонгук. — Ну как делал. Второй раз Чонгук целует Юнги в шею ещё более осторожно, Юнги хочется сказать, что это приятно, но выходит только: «Ты мне пиздец нравишься». А потом случайно как-то получается Чонгука поцеловать прямо в мягкие тёплые губы. Юнги никогда не говорит ничего подобного, именно поэтому момент кажется Чонгуку невероятно ценным и правильным, когда он отвечает на поцелуй. Он спрячет это мгновение в красивый стеклянный бутылёк у себя в сердце и будет любоваться иногда этим воспоминанием. У Юнги не мутится сознание, наоборот, оно становится чище, прозрачнее, дышать и видеть становится проще. Перед глазами ничего не плывёт, ничего специфичного ему не хочется. Единственные новые ощущения: приятная тяжесть в голове, как будто после хорошего сна, лёгкость на сердце и свежая-свежая весна, которая успела за зиму позабыться. Сейчас она понемногу вспоминается. Чонгук обнимает Юнги некрепко за талию, смотрит на него, щурится, потому что солнце всё ещё светит прямо в глаза. А Юнги смотрит на него в ответ, глаза у него покрасневшие от усталости, но Чонгук замечает, что тоски в них стало немного меньше. — Тебе становится лучше? — тихо спрашивает Чонгук. Юнги кладёт голову ему на плечо, весенняя свежесть пьянит. — Ну, вроде да. Ты классно целуешься. Чонгук обнимает его крепче и улыбается. — Ну, вроде да, — говорит он.