падения

— Нет, это не моё пальто, — бросает Чонгук, брезгливо откидывая чужую вещь обратно в ворох таких же, лежащих на диване, и зажимает в губах сигарету. Он курит крепкие, запах у них отвратительный. — Я же говорил, моё тёмно-синее. Говорит он тихо и ровно, звук его голоса как мелованная бумага, но Юнги его тон кажется надменным, а у Чонгука болят связки от напряжения. — В темноте не понять, — Юнги поднимает голову и смотрит, как в синеватой темноте потухающего вечера мерцает оранжевый огонёк зажатой в губах сигареты. — И я вообще-то не должен тебе помогать. — Я ведь не просил, — вспоминает Чонгук, взмахивая рукой в неопределённом жесте. Юнги смотрит, как его пальцы рассекают воздух. И если бы не эта мелкая магия, он бы тут же развернулся и ушёл. Но за слабость Юнги себя ещё потом выпотрошит. — Ищи сам тогда, — всё, что он может сказать, чтобы не оказаться поверженным оружием спокойствия и лёгкого равнодушия. — Сейчас, — Чонгук ухмыляется и присаживается на самый край старого дивана, а тот как-то жалобно поскрипывает, — я только докурю. Не торопи события. Он убирает аккуратно подстриженную чёлку со лба медленным движением, упирается локтем в колено и совсем никуда не торопится. Юнги неловко переминается с ноги на ногу. С Чонгуком они познакомились двадцать минут назад, и всё как-то так очень странно вышло, что в помощи отыскать пальто Юнги оказался крайним. Ему это вообще никуда не стоялось, но вот он здесь, дышит пыльным задымлённым воздухом, шарит руками в куче верхней одежды и косо смотрит на Чонгука сквозь толщу полутеней в пространстве маленькой комнатушки. Он уже салютует, выплёвывая недовольное «Удачи», когда Чонгук просит его остаться за компанию. Юнги приходит в голову задать логичный вопрос зачем, но дальше этого дело не продвигается. Ответы равнозначны вопросам, Юнги выучил этот урок хорошо. Чтобы получить исчерпывающий ответ, нужно задать правильный вопрос, в ином случае вопросы бессмысленны. Поэтому он только говорит: — Пойду хоть за пивом схожу. — Зачем? — иронично интересуется Чонгук, а недовольный и заскучавший Юнги внутри себя усмехается, это ведь должна была быть его реплика. — Скучно. Когда ты куришь, даже если тебе скучно, ты хотя бы куришь. Мне тоже нужно что-то такое. — Закури тоже. — Я не курю, — отмахивается Юнги. — Только если много выпью. Чонгук ослепительно улыбается. — Тогда и я не буду. — Это почему? Чонгук тушит чуть недокуренную сигарету, прочищает горло и одаривает шёпотом темноту: — Это не моё пальто. — Что? — тупо спрашивает Юнги. Хочется покрутить пальцем у виска. Чонгук растягивает губы в ещё одной непонятной улыбке. Из гостиной слышно, как шумная толпа взрывается от алкогольного веселья и странноватой музыки. Только из-за этой музыки Чонгук и бежит. — Ничего. В любом случае, если ты уйдёшь, уже не будет возможности остаться за компанию в том виде, в котором эта возможность есть сейчас. Юнги цокает языком. — Начни говорить по-человечески. Плечи Чонгука опускаются вниз под этой фразой, как под бетонной плитой, но он всё равно продолжает: «Будет другая возможность, бесконечный выбор. Вопрос только в том, что выберешь ты». — Возьми моё, — говорит Юнги спустя полчаса странной затянувшейся беседы. — Потом вернёшь. — А ты? Тебе не нужно, хочешь сказать? — Я останусь ночевать у Намджуна, мне до дома далеко, последняя электричка уже ушла. Чонгук многозначительно мычит. — Давно его знаешь? — Чуть больше, чем тебя, — честно признаётся Юнги. — Но я с другом пришёл, он что-нибудь придумает. — Понятно, — заключает Чонгук, не зная, что ещё сказать, и Юнги цепляется за последнее тоже. — Да, вот так. — Если ты не против, я всё же одолжу у тебя. Отдавать другим людям свои вещи Юнги ненавидит больше, чем промозглый ветер или те самые отвратительные дни, когда в доме отключают воду. Но, в конце концов, его за язык никто не тянул. Чонгук садится в такси в его чёрном потрёпанном пальто, сохраняя в телефоне номер его мобильного телефона, а уже через пятнадцать минут отправляет сообщение: «Позвони утром. Я верну.» Юнги звонит как только просыпается. — Алло, пальто? — первое, что он говорит Чонгуку в трубку. Тот тихо смеётся. — Возьми моё, я не могу сейчас вернуть. — Пошёл к чёрту, — сонно хрипит Юнги в ответ и скидывает вызов. Домой он возвращается не в своей одежде. Когда Юнги видит Чонгука в следующий раз в своём пальто, он явственно понимает две вещи. Первая — Чонгуку это пальто идёт гораздо больше, чем самому Юнги. Вторая — что-то в этом Чонгуке есть. И это что-то заставляет Юнги не требовать у Чонгука вернуть то, что ему по праву не принадлежит. И это же пару недель спустя заставляет Юнги поцеловать Чонгука во всё той же тёмной комнате в злополучной квартире Намджуна, любителя странноватой безвкусной музыки. Юнги говорит: «Ты мне нравишься». Чонгук говорит: «Ты мне тоже». И всё это доверчивым шёпотом, всё это мелодично и просто, как будто они напевают друг другу знакомые до боли мелодии на ухо. Юнги говорит: «Я ни в чём не уверен». Чонгук говорит: «Я тоже». И это больше похоже на разговор детей в песочнице. Но когда через сотни прожитых дней и тысячи пережитых вместе минут Чонгук отдаёт Юнги пальто и с сожалением просит прощения, стоя на пороге его дома, Юнги вдруг вспоминает эти глупые фразы. А ещё вспоминает, какой умопомрачительный запах носило пальто Чонгука, когда Юнги надел его впервые. Он протягивает его Чонгуку — пора бы вернуть — и встречается с горькой улыбкой. — Нет, — мотает головой Чонгук, — это не моё пальто. Я же говорил, моё тёмно-синее.