падения

Внутри Юнги острые льды, иногда они не выдерживают сами себя и рушатся на Чонгука, Чонгук просто не знает, куда от них деваться, у него большое живое сердце. И оно пламенеет. Чего стоило добиться у Юнги одного поцелуя, одному только небу известно, даже в воспоминаниях Чонгука детали стёрлись от яркой вспышки восторга, ослепляющей и сжигающей. В груди Чонгука как будто живёт карманный феникс, который выгорает, оставляет после себя прах и пепелище, а потом снова вспыхивает и горит, горит, горит. Юнги тогда был немного пьян, а Чонгук пережил тотальную экзальтацию через самый сладкий, кажется, в своей жизни поцелуй. Если бы воспоминания были настоящими цветами, Чонгук вставлял бы их в петличку пиджака как самые красивые. Если бы они были откровением, оставленным на бумаге, он аккуратно свернул бы этот листок и носил в нагрудном кармане рубашки на удачу. Никогда не угадаешь, что Юнги чувствует, что он думает там, пока смотрит на тебя хмуро и тяжело. Чонгук не совсем уверен, что Юнги нравятся мальчики. Чонгук даже не уверен, что ему самому нравятся мальчики. Юнги — самое большое исключение в его жизни. И пока оно кажется слишком значительным, чтобы закрывать на это глаза. Чонгук думает: «Я по тебе с ума схожу», — когда слышит голос Юнги в телефонной трубке, и больше ни о чём думать не может, только на автомате отвечает «Да», «Хорошо», «Ага», «Ладно», а под рёбрами завязывается тугой узел, сердце лезет в петлю, прожигая грудную клетку. — Я занесу тебе сегодня, — говорит Юнги. — Что? — тупо переспрашивает Чонгук. — Ты спишь там что ли? — Нет, — Чонгук заминается. — Нет. Юнги проговаривает медленно и по словам: — Я. Занесу. Тебе. Сегодня. — А потом добавляет, — Скажи адрес. Чонгук оглядывает свою квартиру, утопающую в бардаке, пока в голове идёт один сплошной белый шум. — У меня не убрано. — Ничего, — говорит Юнги, — это же не светский раут. — Я уезжаю вечером, — несмело добавляет Чонгук, — ты же помнишь. За мной приедет такси. — Я быстро. Этот чёртов. Настойчивый. Юнги. Чонгук жмурится, силясь не поймать сердечный приступ, и ритмично прикладывается лбом об стену, выжимая из себя адрес. Так тяжело думать, как же тяжело, когда разговариваешь с ним. Адрес удаётся вспомнить с трудом. Хочется упасть на асфальт и лежать лицом вниз до скончания века. Всё было бы проще, если бы Чонгук знал, на что можно надеяться. Надежда — слишком жестокое чувство для пряничных юных людей, которые по уши влюблены в кораблекрушения. Нужно быть безумцем, чтобы хотеть попасть в шторм. Чонгук видит его в дверях своей квартиры и тупеет. — Скоро приедет курьер, — зачем-то с порога уведомляет он. Юнги молча кивает. — Мама вот-вот придёт. Юнги опирается плечом о косяк и смотрит так, будто у Чонгука помешательство. В общем и целом, он в своих предположениях прав. — В девять такси. Не я его заказывал. — Может, ты впустишь меня для начала? Чонгук отходит, освобождая проход, вид у него крайне растерянный. Юнги проходит внутрь тёмного коридора, закрывая за собой дверь, сбрасывает ботинки и обнимает его. Темнота проглатывает этих двоих. — Я так рад тебя видеть. Сколько тебя не будет? Чонгук застывает на месте и выдавливает из себя: — Неделю. Чонгук знает, что будет скучать, что неделя покажется годом и что возвращаться будет ещё мучительнее, чем уезжать. Горячий чай с земляникой и пара конфет, больше Чонгуку предложить нечего. Повисает неловкое тяжёлое молчание, как в вакууме. Кухня у Чонгука маленькая, тесная, и стол тоже маленький, приходится сидеть совсем близко. Коленки Юнги касаются коленок Чонгука, и Чонгук разваливается. Он как рассыпавшийся кубик Рубика, который забыли собрать. В тишине Чонгук слышит размеренное дыхание Юнги, его ровное сердцебиение, и перед глазами у него идут помехи, как в старом телевизоре. И вдруг кодировка пространства слетает, реальность ломается и крошится мелом в пальцах. — Тело тратит моё время, — думает вслух Юнги и тянется к Чонгуку через стол, преодолевая немыслимые сорок сантиметров его несвободы и бездыханного ожидания, и целует, жадно и неосторожно. В руке он сжимает ткань чонгуковой футболки и тянет на себя. Чонгук готов поклясться, что Юнги не пьян, но поверить в то, что это не сон, тяжело, особенно, когда забываешь значение слова реальность в принципе. Поцеловать Юнги глубоко, с языком, провести рукой по его затылку, почувствовать ответную дрожь и тяжёлое дыхание, ложащееся слоем пепла на губы. Ключи звенят и поворачиваются в замке, тот с неохотой поддаётся. — Это мама, — цепенея, совсем тихо шепчет Чонгук. Юнги прочищает горло и кричит: «Здравствуйте». Нужно взять себя в руки, нужно собраться, нужно сделать умные глаза, нужно дышать ровно. Чонгук быстро заглатывает залпом стакан воды из-под крана, Юнги спешно ретируется в его комнату по наитию. Чонгук не знает, что делать. Больше всего сейчас ему бы хотелось, чтобы Юнги объяснился, но это не тот человек, который объясняет собственные поступки, даже самые непонятные. Чонгук заходит в свою комнату, осторожно прикрывает дверь и прижимается к ней лопатками. Всё вокруг кажется побочным действием серьёзных лекарств. Его раздирает на куски, в голове остаётся куча скомканной фольги, а Юнги недвусмысленно снимает майку. Нокаут. Чонгук вжимает обе ладони в своё лицо, пытаясь вспомнить хоть что-нибудь в этой жизни, пытаясь сконцентрироваться. От температуры внутри него песок плавится и превращается в стекло, выгорает бетон. На мгновение его колет мысль, что всё это выдумка, но потом перед глазами снова становится мутно и темно. Чонгук ведёт ладонями по спине Юнги от поясницы и выше, медленно, пытаясь прочувствовать каждый изгиб, пытаясь поверить, осторожно касается кончиком носа за его ухом и исступлённо шепчет: — Почему? Вопрос глупый и звучит глупо, Юнги бы рассмеялся, если бы сам не задавался им. Ему нечего ответить ровным счётом ничего. — Не думай лишнего, — только говорит он. И целует. Целует снова. Чонгук не замечает, как оказывается на кровати, сминая Юнги в объятиях, как вылизывает его шею, как тот тихо и хрипло посмеивается. Чонгук просто не может перестать. Не может нацеловаться. Вкусно и глубоко целовать Юнги, сминать его губы, кусать их. Нависнуть сверху, целовать снова. Этого достаточно, этого даже сверх. — Подожди, так неудобно, — шелестит Юнги. Так шелестит листва по осени. — Сядь. Чонгук послушно садится на кровати, прижимаясь затылком к стене. Юнги седлает его бёдра. И губы касаются губ снова. Минута за минутой, они тянутся, как сладкий густой сироп, остаются на пальцах. Головокружительно. — Прости, ты не мог бы сделать это рукой? — просит Юнги и кладёт руку Чонгука на свою ширинку, убирая её со своей талии. Чонгук сбивается, но расстёгивает его неудобные джинсы, сваливающиеся со слишком худых бёдер, и ласково лезет рукой под бельё. Он гладит Юнги осторожно и целует снова, захлёбывается поцелуями. — Делай это быстрее, ладно? Чонгук двигает рукой усерднее и быстрее. Юнги откидывает голову, вытягивая шею, и жмурит глаза. Он открывает рот, сводя брови к переносице, сначала делает жадный вдох, а потом стонет. Чонгук влажно целует его щёку, обжигая дыханием, свободной рукой прижимает к себе и просит: — Потише, не так громко. Мама в соседней комнате. — Не могу, — честно признаётся Юнги подрагивающим голосом, — оно само. Из Чонгука лезут тихие обезумевшие смешки. Он снова проходится пальцами по затылку Юнги, и тот снова так приятно дрожит в его руках. Чонгук прижимается своими губами к его и целует, жадно, несдержанно, не оставляя Юнги даже шанса ответить хоть чем-нибудь, сбивает душу Юнги с ног, горячий и нетерпеливый. — Чонгук! — доносится из-за стены. Чонгук, едва оставаясь в сознании, неуёмной силой воли отрывается от Юнги. — Сейчас, мам! — кричит в ответ. Юнги слезает с его бёдер, дышит тяжело и перекатывается, садясь с ним рядом. — Господи боже, — шепчет Чонгук, взъерошивая собственную чёлку. — Это не то слово, — на покрасневших губах Юнги расцветает ехидная ухмылка, и он заворачивается в чонгуково одеяло, нарочито громко вдыхая его запах. Чонгук сжимает руки в кулаки и отворачивается, чтобы перевести дух. Невозможно. Чонгук застаёт Юнги в гостиной по пути в свою комнату, растрёпанного и томного. Его расстёгнутые джинсы спадают с бёдер и это особенно откровенно. Юнги как фотография, и в реальности его держит только тяжёлое дыхание, привязанность к кислороду. — Что ты здесь делаешь? — вид у Чонгука совсем глупый. — Я слышал, как вы разговариваете в коридоре и как ты закрываешь за ней дверь. Чонгук падает перед ним на колени и снова поцелуями захлёбывается. Звонок в дверь. — Это доставка, мебель привезли, — уведомляет Чонгук, утыкаясь лбом в плечо Юнги. — Меня начинает это бесить. Чонгука потряхивает, нервные жесты выдают его вместе со всеми его сбившимися мыслями, он старается делать вид, что всё нормально, но собраться совсем не получается. Мужчина проходит в комнату Чонгука, протаскивая детали от будущего шкафа, и Юнги здоровается с ним, когда тот его замечает. Чонгук сгорает от стыда, понимая, как всё это выглядит со стороны. Их покрасневшие губы, помятый вид, горящие глаза, полуголый Юнги с его нахальством… Мужчина одаривает Чонгука хмурым осуждающим взглядом, выходя из квартиры, но ничего не говорит. Чонгук теряет счёт времени в поцелуях. Только бесстыжие поцелуи и наглые прикосновения. Юнги лезет руками ему под майку, гладит живот, поднимаясь выше к плечам. — Мешается, — говорит он. Чонгук быстро схватывает намёк и стягивает ненужный кусок ткани с себя. Они становятся ближе друг к другу вещь за вещью, которые снимают с себя. Нечем дышать, нестерпимо душно, но это волнует только в те короткие доли секунды, когда рты не заняты поцелуями и только жадно хватают воздух. Остаётся одно больное помешательство. «Прямо на диване в гостиной», — с трепетом думает про себя Чонгук, пока совершенно обнажённый фарфоровый Юнги прижимается к нему всем телом и гладит его внизу. — Ты когда-нибудь сталкивался с проблемой узкого тела? — очень прямо спрашивает Юнги. — Что? — сознание Чонгука окутано туманом, он едва-едва различает слова. — Понятно, — выдаёт Юнги и спешно закрывает вопрос коротким поцелуем. Он быстро облизывает пальцы и заводит руку за спину. Чонгук не сразу понимает, в чём дело. И только когда Юнги задерживает дыхание и приоткрывает рот, закрывая глаза, он осознаёт, что происходит. В голове у него только один наиглупейший вопрос: — У тебя было? — Было, — честно признаётся Юнги, выдавая хрип, и осторожно двигает рукой. Чонгук никогда не знал Юнги таким. — Давай я, — Чонгук облизывает его щёку. — Просто делай это аккуратно, — просит Юнги. — Просто скажи мне, что ты реальный. Юнги закидывает ногу на его бедро, ласково гладит Чонгука ладонью по щеке и крепко целует. — Так пойдёт? Чонгук готов сойти на нет, и в этот момент пространство рушится от громкого звонка телефона. Сквозь поцелуй Юнги просит: — Возьми трубку, это такси. — Какого чёрта? — ругается Чонгук, только крепче сжимая Юнги. Телефон разрывается, трещит и раздражает. У Чонгука просто не остаётся выбора. Он поднимает трубку и срывается на оператора. Приходится спешно натянуть одежду и покидать в сумку вещи под звонкий рваный смех Юнги. Когда Юнги только стоял на пороге его квартиры, Чонгук думал, что совсем не знает, что они будут делать вдвоём, что времени будет слишком много на их неловкое времяпровождение. А сейчас Чонгук чувствует, как стремительно умирают секунды, и ничего не может с этим сделать. — Я буду здесь, когда ты вернёшься, — тихо произносит Юнги Чонгуку в затылок, когда они уже выходят из подъезда. Чонгук оборачивается, Юнги отводит взгляд. Молчание между ними остаётся красноречивее и осмысленнее любых слов. Юнги ждёт до последнего. И перед тем, как водитель нажимает газ, Чонгук прижимается губами к стеклу автомобиля. В сумерках Чонгук с трудом различает, как Юнги вытягивает руку вперёд, сжимает в кулак воздух, целует сжатые пальцы и кладёт что-то невидимое, но очень ценное в карман.