падения

Жара на улице слишком дикая, Чонгук сбегает от этого летнего безумия, прячется дома день за днём, скрываясь от солнечных лучей под старым барахлящим кондиционером. Из квартиры он выбирается только к ночи, когда улицы пустеют, становятся свободнее и будто бы даже шире. Светофоры моргают жёлтым и небо становится морем над головой, шумит мерными волнами, разбиваясь об углы многоэтажек и источает особенно нежное свечение, чуть заметное, слабое. Чонгук выходит из дома только потому, что иногда нужно что-то есть. В такое позднее время уже всё закрыто, и каждый раз приходится идти пару остановок пешком до круглосуточного магазина, просто чтобы купить пакет молока, чтобы плохой растворимый и ужасно горький кофе не было пить так скучно, пачку самого дешёвого печенья, чтобы тоже стало чуть светлее на душе, и немного лапши. Это лето разлагается, и Чонгук разлагается вместе с ним. Не то чтобы его это угнетало, но иногда он открывает шкаф и долго в раздумии смотрит на бутылки недопитого алкоголя. Это всё как будто не его, из другой жизни. Пить совсем не хочется, в одиночку тем более, а видеть людей неприятно до зубного скрежета, на них совсем не осталось сил. Пару раз в неделю к нему заглядывает Хосок, говорит: — Ну что, ты как? Чонгук жмёт плечами и почти натурально улыбается, улыбка тусклая, но не мёртвая, поэтому Хосок ей верит. — Нормально. — Что-нибудь хочешь мне рассказать? Чонгук засовывает кубик прессованного сахара себе в рот вместо конфеты. — Нет. Мне нечего. Хосок понимающе мычит. — Хочешь по рукам ударю? — Да, — кивает Чонгук и вытягивает руки вперёд, прижимает их друг к другу совсем плотно и держит ладонями вниз. — Нельзя, — строго и с чувством произносит Хосок и бьёт ладонью со всей силы по рукам Чонгука, потом ещё раз, — не смей, — и ещё. Чонгук даже не жмурится от ударов. Руки краснеют, кожу жжёт, это немного больно, но становится лучше, чуть-чуть и не надолго, но всё же. Чонгук знает, что нельзя. И не смеет. Но надежда, что что-то может измениться, не оставляет всё равно, только от неё и все проблемы. Хосок всё понимает по его глазам и не спрашивает лишнего, не нудит своими советами, только восстанавливает барьеры, которые размывают внутренние воды Чонгука, и аккуратно треплет по плечу, когда уходит. Он приходит только потому, что ему по пути. И ещё говорит, что скучает, когда они долго не видятся. И ещё: — Ты одичаешь, если долго людей видеть не будешь. — Я ещё не готов, — честно признаётся Чонгук. Выходить из дома днём равносильно самоубийству, пробираться среди густого воздуха с примесью пыли и желатина, видеть и слышать бесконечный поток людей, медленно сходящих с ума в суете — непереносимо. Чонгук прячет глаза под солнечными очками, напяливает глупую кепку на голову и затыкает уши музыкой в наушниках, так походы хотя бы можно пережить. Домой он обычно приходит без сил, даже если пробыл на улице не больше пары часов. В кофейне недалеко от центра готовят потрясающее безе, когда дома становится совсем тошно, Чонгук ввязывается в приключение за ним. Это хорошее место, уютное и приятное. Когда-то Чонгук любил это место с кем-то ещё. Ходить туда не больно, скорее непривычно и странно. Всё это, как те бутылки недопитого рома и белого вина у него в шкафу, из другой жизни. Обычно всё проходит хорошо, но сейчас безопасность Чонгука рушится — за столиком у самого входа сидит Юнги. Чонгук честно пробует сделать вид, что они не знакомы, потому что Юнги так бы хотелось. Он покупает несколько таблеток безе с собой, чувствуя на спине что-то холодное и острое, а потом не выдерживает. Он не спрашивает разрешения и не здоровается, просто присаживается за столик к Юнги. Было бы вполне ожидаемо, если бы тот встал и вышел, но Юнги только спрашивает: — Зачем пришёл? Следишь за мной? Чонгук подпирает голову ладонью и медленно мотает головой. Он ведь действительно не следит. — Что тебе нужно? Чонгуку ничего не нужно, просто знакомый голос и образ всё ещё кажутся ему родными, но говорить нет никакого желания. Юнги будет злиться, уже злится. — Ничего. — Опять это твоё поведение. Чонгук снимает очки и только смотрит. — Ты считаешь, это нормально? — Юнги начинает вскипать, раздражение рассекает его лицо тонкими росчерками. — Я пошёл. — Не нужно, — говорит Чонгук и покусывает мизинец, — я сейчас уйду. — Чего ты добиваешься? — голос у Юнги строгий и стальной и взгляд прямой и колкий. — Я ведь тебя прикончу. Из Чонгука начинают проситься слова. — Ты сжираешь людей, — говорит он. — Всегда приятно осознавать, что люди, которые тебе нравятся, такие же аморальные, как ты сам, да? — парирует Юнги. Чонгук игнорирует это. — А я просто не ем мясо. Мне не нравится его вкус. В воздухе повисает короткая тишина на считанные секунды, а потом лопается, как мыльный пузырь. Тонкую радужную оболочку пронзает голос Юнги. — Ненавидишь меня? — улыбка у него с плохо скрываемой кровожадностью. Чонгук вздыхает, подавляя в себе смешки, и встаёт из-за стола, качая головой. — Нет. — Смешно тебе? Всё ещё смешно? Ведёшь себя как обычно. Чонгук делает это на свой страх и риск: подходит к Юнги, наклоняется и осторожно касается губами его макушки. Сказать больше нечего, нужно уходить. Его догоняет брезгливое «Фу, блядь» от Юнги и бьёт в спину, едва только он касается ручки двери. — Да, — соглашается Чонгук и выходит. Нужно ещё как-то добраться до дома, пройдя через адское пекло. В следующий раз, когда Хосок спрашивает: — По рукам ударить? Чонгук отвечает: — Нет. — Сразу по лицу? — с долей иронии предлагает Хосок. — Нет, — Чонгук звучит вполне уверенно, — я сам протрезвею.