падения

Юнги сидит на полу, дышит прерывисто, пунктирно, и в голове у него гудит — так электричество гудит в проводах. Он прижимается к скелету батареи, и её рёбра впиваются ему в бок. Чонгук сидит на диване напротив, напряжённо уперевшись локтями в колени. За ношение таких колюще-режущих взглядов, как у него, нужно вводить уголовную ответственность, потому что проткнуть ими можно запросто, ещё и рваную рану оставить, которую лечить замучаешься. Юнги не боится, но внутренности неприятно слипаются в ком, и под ложечкой посасывает. От Юнги Чонгука отделяет целая комната. По полу сквозит, часы на стене спешат на шесть часов, а в пыльной люстре на потолке пять лампочек из восьми умерли. Чонгук кусает губы и молчит, Юнги говорить тоже не решается, только металлические браслеты на его запястьях мелодично звенят, пока он сам пытается поудобнее устроить руки. Красные полосы под наручниками выглядят как ленты, которые повязывают в детских лагерях, и издалека это смотрится даже невинно. Красными лентами люди связывают себя с людьми, у Юнги на руках — прочные связи с Чонгуком. И наручники, конечно. Узкие нагие бёдра все в цветах мальвы, пятнах пурпура и разводах полуночного неба, Юнги прижимает колени ближе к груди и отчего-то закрывается перед пытливым чонгуковым взглядом. Становится не по себе, когда человек напротив видит тебя слишком открытым, особенно если ты прикован к батарее. Чёрная кожаная куртка на голом теле как броня, тяжёлая и неприятная к коже, а ещё расстёгнутая и потому негодная. Если бы это была игра по поиску лишних предметов, то в первую очередь Юнги удалил бы из комнаты эту куртку с себя, во вторую — себя самого. — Долго смотреть будешь? — Могу и долго, — интонации в тихом голосе Чонгука кажутся какими-то несвоевременно интимными. — Не нравится? — Не особо, — язвительный тон Юнги неприятно колется. — Может, отпустишь? — А вести себя хорошо будешь? Юнги сипло смеётся. — Нет. Буду вести себя плохо, ты же меня за это только и любишь, — говорит он, выжидает пару секунд, и потом добавляет, вкусно растягивая слоги, — чокнутый. Чонгук кивает. Несомненно. — Так ты хочешь, чтобы я тебя отпустил или нет? Юнги плотнее прижимает ноги друг к другу — так выходит инстинктивно. — Ну, хочу. Пространство комнаты превращается в чистый вакуум под гнетущими пробелами продолжительного молчания. — Знаешь детскую игру? Виселица называется, — Чонгук нехотя поднимается со своего места. — Повесишь меня — отпущу. Один шаг за каждое верное действие. — Мне даже сказать нечего, — посмеивается Юнги. — Ты серьёзно? — Абсолютно, — Чонгук кивает ещё раз и суёт руки в карманы. — Ну хорошо, — Юнги облизывает пересохшие от волнения губы. От всего, что происходит, его слегка потряхивает. — Я не хотел, чтобы всё так вышло. Чонгук делает уверенный шаг вперёд. До Юнги ему идти совсем недолго — дистанция в пять шагов. Юнги молится про себя на короткие расстояния и широкие чонгуковы шаги. «Ты же любишь меня». Чонгук отступает. Выиграть у него не получится так легко в этот раз. Безупречно ровная осанка, взгляд сверху вниз и удивительная собранность — Чонгук как натянутая струна. А Юнги не может оторвать взгляд от его широкого ремня с массивной пряжкой, и от этого тяжело соображать. Тёплое и влажное облизывает низ живота. «Я позволяю тебе всё это». Хитрый прищур выдаёт в Чонгуке сомнения, но Чонгук всё равно делает шаг вперёд. Юнги думает, что это откровенный бред, все эти игры в поломанную виселицу, но выбор небогатый. «Я вот всё думаю: наши отношения такие потому, что мы сами такие же, или нам просто так Вселенная выдала?» — Юнги просто размышляет вслух, он ни на что не надеется, но Чонгук очень неоднозначно улыбается и шагает ему навстречу. «Нет, ты серьёзно? — Юнги запрокидывает голову и ёрзает затылком по пыльной батарее. — Как я пойму, что правильно, а что — нет?» Кожа на его шее натягивается, и Чонгук невольно представляет, как совсем тонкая, она начинает лопаться. На языке у него появляется солоноватый привкус и губы обдаёт холодом — так обычно бывало, когда Юнги обдавал их своим дыханием. Но Юнги всё ещё прикован к батарее, до него пара метров, и это невыносимо далеко. — Сделай одолжение, — говорит Юнги, — не смотри на меня так. — Как? — уточняет Чонгук. — Как будто ты готов насиловать мой труп. Чонгук долго пережёвывает эти слова, прежде чем сделать очередной шаг вперёд, и Юнги срывается на смех — он больше истерический, чем издевательский. Сердце Чонгука, вырванное и издыхающее, добивает свои последние секунды в густых зарослях малины у него в груди. Остаётся два ровных шага, но Юнги никогда не было так сложно заставить Чонгука подойти к себе вплотную. Только чем он ближе, тем меньше в Юнги тревоги и тем сложнее давить из себя слова. Снизу, с пола, Чонгук кажется одной массивной тенью, он загораживает своей головой тусклые лампочки, словно солнце — личное затмение Мин Юнги. По спине до самой поясницы прокатывается волна мурашек, и Юнги ведёт плечами, хмуря брови, чтобы избавиться от этого уродского чувства на коже. Развести колени получается как-то само собой — чем ближе Чонгук, тем больше глупостей хочется делать. Чонгук скользит взглядом по внутренней стороне гладких бёдер, расписанных пятнами синяков, делает шаг навстречу и даже присаживается на корточки, чтобы рассмотреть оттенки гематом ближе. У Юнги перекрывает дыхание. В зеленоватой полутьме он разглядывает блики в глазах Чонгука, словно драгоценные камни в украшении; пробует посчитать все его ресницы, чтобы не дать реальности расплыться окончательно; спускается взглядом по всем складкам его футболки, потом вниз на острые колени и ещё ниже к самым стопам… Как же до него далеко. Юнги забывает про игры, про глупое «повесишь меня» и даже про то, что прикован наручниками к батарее. Забывает, что его голое тело, заклеймённое синяками, прикрывает только неказистая чёрная куртка на пару размеров больше, чем нужно. Остаётся только тянущее чувство внизу живота и неконтролируемое желание близости. Он вытягивает к Чонгуку ногу и достаёт до его коленки только самыми кончиками пальцев. Чонгук перехватывает его стопу, придвигается ближе и с жадностью ведёт ладонями по тонкой лодыжке, согревая теплом каждый изгиб чужого тела, по коленке и выше — к самым бёдрам. — Всё это хуйня, — хриплым шёпотом отзывается Юнги. Чонгук устраивается между его разведённых ног и влажно касается губами щеки. — Мы — нет, — говорит он, и его голос, как раскалённое олово, серебристыми каплями уходит Юнги под кожу и застывает там. — Давай ты трахнешь меня не на полу у батареи, ладно? — среди звуков глухих ударов пронизанных током сердец шёпот еле различим. И Юнги прикрывает глаза, потираясь о Чонгука щекой как кот. — Обещаю подумать, если поцелуешь меня. — Заебали твои условия, — Юнги сжимает бока Чонгука своими коленями так сильно, как может. — Что тебе мешает сделать это самому? Полусухие тёплые губы Чонгука касаются губ Юнги; мягкий язык скользит внутрь, ласково проходится по нёбу и сталкивается с языком Юнги. Они увлекаются так сильно, что поцелуй перестаёт быть поцелуем и превращается в остервенелое пожирание друг друга, выедание из друг друга душ. — Освободи руки, — просит Юнги, когда раскрасневшиеся губы начинают саднить. — Зачем? — Хочу тебя обнять. На этой фразе Чонгук душится. Юнги выигрывает все его чёртовы игры. Чонгук исступлённо вылизывает шею Юнги, не помня себя, пока тот быстро расправляется с пуговицей и молнией на его штанах. Бумажная кожа покрывается красными отметинами, и шея в амарантовых пятнах действительно похожа на стебель мальвы в нежных цветах. Хочется осатанело сжимать в своих руках Юнги, когда он сам насаживается на член и сдерживает в себе короткие всхлипы и стоны, маскируя их тяжёлым дыханием. Но Чонгук сдерживается и старается быть ласковее, бережно поглаживая тёплую спину под чёрной кожаной курткой. С Юнги всё умудряется быть уместным и вызывающе возбуждающим. — Спрячь засосы, — говорит Чонгук, провожая Юнги домой на следующий день. — А то мама расстроится. И смеётся как мразина, наматывая на Юнги свой красный шарф в несколько оборотов. — А это я куда спрячу? — Юнги тычет ему в лицо следами от наручников на запястье. Чонгук перехватывает его руку и проходится языком по раздражённой коже. Юнги вырывается, отводя взгляд, и натягивает рукава куртки посильнее.