падения

— Только осторожнее, — ворчит Юнги, пока Чонгук пытается поудобнее втиснуться к нему на подоконник у эркерного окна. Для одного Юнги там бы хватило места с лихвой, но Чонгук мостится под бок, вжимает в угол и в итоге вмещается только боком и наполовину. Холодное стекло неприятно колет кожу, голые руки Юнги сразу покрываются мурашками. Рукава футболки задираются от возни, сама футболка тоже, ткань собирается под поясницей комком. А Чонгук не может удержаться, чтобы не дотронуться нагой кожи: обнимает Юнги через живот и осторожно ведёт пальцами сначала по руке от самого запястья до предплечья, а потом гладит пальцами оголённый бок. Юнги сопит. Лежать так вдвоём страшно неудобно. Он зажат в угол, а Чонгук на самом краешке держится одним лишь чудом. Ноги у Чонгука длинные, и сам он ни в одни параметры подоконника не вписывается, съезжает вниз и постоянно подтягивается. Юнги просит его уже устроиться хоть как-нибудь, только не ёрзать так сильно, а Чонгук говорит: «Просто ложись мне на плечо». А потом задевает ногой пепельницу и смахивает её пяткой на пол. Окурки оказываются на полу, падают прямо на светлый персиковый ковёр и будто уже заведомо туда въедаются. Юнги зовёт его дураком, говорит, хрен отчистишь же потом, а Чонгук кладёт ладонь на его щёку и целует. Ничего страшного, все проблемы можно решить. Только как-нибудь потом. Улечься вдвоём на подоконнике всё-таки удаётся, это даже удобно, если опустить то, что совсем не. Чонгук пялится на пасмурное небо в окно, уткнувшись носом Юнги в макушку, и бормочет: «Я сегодня без зонта». Юнги бессмысленно листает ленту в твиттере и что-то неопределённо мычит. За пластиковыми окнами не слышно ни женских каблуков, отбивающих ритмы по тротуарам, ни плеска воды под колёсами машин, ни городского суетливого гвалта. Тихо и прохладно. Совсем недавно шёл ливень, вода безжалостно затапливала улицы и заливала людей. Проливные дожди Чонгуку нравятся, но Юнги ему нравится больше. Теперь от инсценированного потопа в воздухе осталась только свежесть и тоскливая морось, Чонгук думает об этом, потому что вечером придётся как-то пробираться домой через влажный холод и плотную темноту. Тучи на небе тяжёлые, серые, они цепляются за крыши домов и не могут сдвинуться, так и стоят, замерев, как гружённые поезда, ожидающие отправления. Юнги фотографирует их через стекло, усыпанное мелкими каплями, а ещё мокрый кирпич домов и острые скелеты антенн. Он широко зевает, Чонгук прикрывает ему рот своей ладонью. Губы ненамеренно касаются кожи. Чонгук улыбается — он специально. — Люблю, когда ты сонный, — говорит он и тихо посмеивается, убирая ладонь от лица Юнги. — Красивый. А тот лезет посмотреться в камеру. — Нет, — говорит, — опухший какой-то, — и поправляет чёлку, аккуратно, прядка к прядке. Совершенно неважно, что майка на нём домашняя, такая старая, что ткань в некоторых местах начала расползаться. — Давай сфотографируемся, — Чонгук сдвигается от края и прислоняется своей щекой к мягкой щеке Юнги. — И будем как дураки, — Юнги смотрит на их лица, пропущенные через матрицу камеры, на экране смартфона, и совсем себя не узнаёт. Брови хмурые, а глазам хочется улыбаться. — Будем. Юнги вытягивает руку и поднимает её повыше, старается улыбаться посимпатичнее, но смотрит не на себя, а на то, как Чонгук забавно щурит глаза. Из-за туч из старого пуха на небе в лицо бьёт солнце — окна Юнги выходят точно на запад. Свет рыжий, яркий, сквозь дождливый холод пробирается и всё равно взращивает тепло — на коже и под ней, а тени от капель на стекле падают Юнги на лицо размытыми точками и пятнами, словно накрывая его вуалью. Камера на телефоне работает ужасно, можно умереть, пока ждёшь снимка, затвор срабатывает слишком медленно. Юнги уверенно жмёт на кнопку и задерживает дыхание. В те полторы секунды, которые нужны камере, чтобы перевести реальность в электронный формат, Чонгук успевает сделать дурость — лезет языком Юнги в ухо. Того пробирает крупная дрожь, ему смешно и щекотно. Ощущения слишком специфичные, нельзя удержаться и не открыть рот пошире, нельзя не зажмуриться и не съёжиться, прижимая к уху плечо. Чонгук знает, что Юнги будет брыкаться, и только держит его крепче, вжимая в окно. Если Юнги дёрнется, они оба свалятся с этого подоконника к чертям. Снимок выходит смазанным и особенно дурацким: широко открытый рот Юнги и всё ещё высунутый язык Чонгука. Если не знать, что происходило за кадром на самом деле, угадать сюжет не выйдет. Хорошо, что они оба, и Чонгук, и Юнги, знают, что там действительно происходило. Юнги говорит: «Не делай так». И ещё: «Давай нормально». А руки Чонгука помнят его дрожь. После этого вообще тяжело делать что-то «нормально». Но он всё равно старается. И с пятого раза фотография получается. А потом Чонгук суёт телефон Юнги к себе в карман и вкусно целует самого Юнги. Подминает его под себя, наугад ставя колено между его бёдер, и с удовольствием шарит руками по телу, задирая футболку к самому подбородку. Юнги не стонет от влажных поцелуев, только дышит как-то громко и через раз, цепляется от бессилия перед удушливыми чувствами за плечи Чонгука. По вечерам он часто смотрит, что творится в доме напротив, разглядывает его жителей через окна. Будет забавно, если кто-нибудь увидит его таким: сплетающимся языком с красивым юношей, подставляющимся его прикосновениям, потирающимся пахом о его колено. Это было бы даже смешно, если бы сознание не мутнело, если бы руки не слабели. Если бы Чонгук не был собой. Если бы перед ним не парализовывало. Если бы он не лез бесстыдно в штаны, не гладил под бельём и не успевал улыбаться в поцелуй, ловя кончиками пальцев все реакции Юнги. Если бы Чонгук был слепым, Юнги был бы его шрифтом Брайля. Капли дождя снова врезаются в окно, пытаясь пробить стекло. Солнце скрывается в серой вате и пуху на небе. Темнеет. Чонгук касается губами шеи Юнги и зачем-то напоминает: — Я сегодня без зонта. — Оставайся, — шепчет Юнги, проходясь ладонью по его ровному затылку и забираясь пальцами в волосы. Чёрт с ним со всем. И с ковром тоже. Потом Юнги будет лежать затылком в окурках и пепле на мягком персиковом ковре, а Чонгук будет рядом. И будет уже не различить, кто из них где и в ком пепла, угля и огня больше. Оставайся хоть навсегда.