падения

Чонгук подходит к Юнги со спины, осторожно кладёт руки ему на бёдра — на самые карманы чёрных брюк. В одном кармане родные ключи от дома, в другом — несчастная помятая пачка с одной сигаретой на чёрный день. Юнги поворачивает голову, чтобы встретиться взглядом с Чонгуком, но тот говорит: «Нет, отвернись». Юнги отворачивается и не успевает увидеть ничего. Дыхание Чонгука едва уловимо скользит по спине, Юнги умеет его расшифровывать, распознавать, только поэтому чувствует. Эта привычка у них на двоих: дышать одновременно и подгонять своё сердце под чужое. Иногда Юнги забывается, и тогда ему кажется, что мир он видит глазами Чонгука: себя, их квартиру — картонный коробок, забытый в кармане панельного жилого дома, автобус, на котором катается только Чонгук, и одну стабильно не зажигающуюся лампу, которую Юнги никогда не видел. «Закрой глаза, не смотри, » — говорит Чонгук и медленно прижимается к спине Юнги. Тот делает тяжёлый вздох, его расслабленные пальцы подрагивают. Стук сердца отдаётся в ушах, тёплое дыхание всё плотнее ложится на кожу, Чонгук всё так же держит Юнги за бёдра, не крепко, едва-едва, а потом несмело, будто в первый раз, целует в шею. И как будто просит этим поцелуем: «Пожалуйста, позволь мне тебя касаться». Тёплый влажный язык скользит вверх, губы отрываются от кожи, дыханием обдаёт ухо. Юнги сдаётся и закрывает глаза. Руки забираются под футболку, гладят живот, медленно поднимаются вверх к горлу. Сердце у Юнги застревает где-то там же, а что-то тяжёлое и металлическое падает вниз живота. Чонгук целует шейные позвонки, поднимается к затылку, дышит спокойно и робко. Юнги становится тяжело стоять, ноги подкашиваются. Чонгук расстёгивает брюки Юнги, ладонями касается под бельём. Все его движения мягкие и сдержанные, и Юнги хочется вскрыть Чонгуку грудную клетку и вытащить оттуда всё то, что так усердно там заперто. — Чонгук… — нервно выдыхает Юнги, а тот приглушённо смеётся. — Сними майку, у меня руки заняты, — и облизывает ухо кончиком языка по самому краю. Юнги не может сопротивляться пронзительному ровному голосу и бесстыжим рукам под своим бельём. Плечи горят поцелуями, шее горячо от чужого дыхания, в голове чистый белый шум. Чонгук доводит одними только руками и своей улыбкой, которую Юнги может только чувствовать, представлять с закрытыми глазами мягкие губы. Чонгук стягивает с Юнги брюки с бельём до колен и слишком мягко просит: — Закрой глаза руками. — Зачем? — хрипло интересуется Юнги. Чонгук вздыхает и сам кладёт его ладони на глаза. — Вот так. И не открывай. Когда горячий рот обхватывает член Юнги, Юнги вдавливает ладони в лицо и открывает рот, напряжённо выталкивая из лёгких воздух. Перед глазами идут цветные пятна, кровь в венах закипает, сердце заходится, отбивая стаккато, и весь реальный мир смывает, словно гуашь с холста дождём. Каждая секунда — вспышка света, рождение сверхновой под рёбрами. Юнги кончает Чонгуку в рот, и когда Чонгук поднимается с колен и осторожно облизывает его губы, Юнги так сильно хочется сказать ему о том, как он его обожает, что это почти доходит до ненависти. Поцелуй выходит глубоким и мокрым, Юнги толкается языком Чонгуку в рот несдержанно, одной рукой притягивая к себе за ворот рубашки, а второй вытаскивая ремень из его брюк. Руки Чонгука Юнги привязывает к изголовью кровати ремнём так крепко, как может, а потом целует так долго, ёрзая на его бёдрах, пока не задыхается сам. Голова Чонгука кружится от желания, перед глазами расплывается комната в голубоватых и жёлтых отсветах неба, залитого лунным, глянцевым жидким светом. Юнги дразнится, а Чонгук почти проглатывает собственный язык от нетерпения. — Проси меня, — шепчет Юнги. — Хён, пожалуйста, — тяжело дышит Чонгук, Юнги сжимает ладонями его рёбра и с удовлетворением переспрашивает. — Что пожалуйста? — Можно мне? Юнги касается губами щеки Чонгука. — Можно что? — Трахнуть тебя, ты же знаешь что, — улыбается Чонгук и пытается поймать губы Юнги своими, но Юнги отстраняется и медленно насаживается на его член, впиваясь пальцами в кожу на бёдрах. Его удовлетворённое лицо и губы, словно платиновые — чистая ртуть, льющаяся в горло Чонгука. Уже под утро, когда огонь не сжигает изнутри всё в уголь, и они лежат рядом, бездумно рассматривая потолок, Чонгук вдруг говорит: — Луна с неба ушла. — Это я её выпил, — зачем-то отвечает Юнги. — И меня заодно, — совсем тихо шепчет Чонгук и закрывает своей ладонью поблёскивающие в полутьме глаза Юнги.