падения

Скажи всем, что не знаешь меня, никогда не видел моё лицо, всех этих тайных улыбок, спрятанных под твоими воротниками у самой шеи. Никогда не слышал моего голоса. Ни крика, ни шёпота. Ни в телефонной трубке, ни в жизни, ни во сне — никогда, даже мельком. Моего имени ты тоже не знаешь, оно пустое, как сотни других, которые выкрикивают прохожие, отчаянно цепляясь за чью-то личность. Тебе моя личность незнакома. Если кто-то спросит, скажи им всем. Спроси: «Кто это?». Скажи: «Ничего не знаю об этом человеке». Скажи, что тебе не интересно знать о нём. Неинтересно знать обо мне. Чонгук просит у Хосока телефон, говорит: «У меня отрицательный баланс», — и извиняется улыбкой. Со своего номера такое делать не стоит, слишком стыдно рассекречивать себя. Выйти на улицу, туда, где краски городского гвалта сгущены до максимума. Набрать цифры по памяти, нажать кнопку вызова, задержать дыхание, чтобы унять сердце. — Алло, — угрюмое и почти безжизненное. Дышать. — Я слушаю вас. Дышать. — Говорите, пожалуйста. Не говорить. Слушать до победного, пока абонент не отключится. Почему он так быстро отключается? Почему не говорит? Чувствовать себя вором. Ничего страшного, Юнги никогда не перезванивает незнакомым номерам. Люди перед глазами сливаются в размазанные пятна, маслянистые сгустки. Воняет сигаретами, плотный дым оседает в дыхательных путях горьковатой плёнкой. 16:58. Почему они все так много курят? В пяти метрах маячит красивый затылок, та же ровная стрижка, плотно засевшая в память. Чонгук закрывает глаза ладонью и жмурится. Быть не может. Открывает глаза, всматривается пристальнее. Нет, точно не он. 17:00. Чонгук знает, где Юнги сейчас. — Можно взять твой телефон позвонить? — Чонгук улыбается одной из девчонок, курящих в общей толпе. Очаровательная скромная улыбка, которой захочется сказать «да». — Мой сел, а тут дело срочное. — Держи. Заалевшее солнце протыкает себе бок острым углом дома. Небо всегда красивое, когда солнце умирает. Чонгук отходит чуть дальше от курящей перед дверьми университета толпы и прикладывает трубку к уху, вслушиваясь в длинные гудки. Однообразные звуки гудок за гудком методично въедаются в мозг, расползаются по всему телу, будто раковые клетки, и вот уже гудит прямо под кожей. Не берёт. Чонгук пинает свалявшийся в грязный сугроб снег. Лучше бы этому дерьму никогда не таять. Набрать ещё раз. Наверное, он не слышит. Гудок за гудком ждать ответа. — Да? Молчать. В воздухе тянется лентой едва уловимый запах весны. Стой, сука, замри на месте, тебе ещё не время приходить. Календари нужно сжечь, часы отправить в утиль, часовые пояса аннулировать. — Блядь, — слышится в телефонной трубке. — И что это за хрень? Юнги в очередной раз отключается. Чонгук возвращает телефон девчонке и снова улыбается. «Спасибо, выручила». Не за что и всё такое. 17:05, нужно ещё успеть сходить с Хосоком за чаем, иначе ворчать будет. В кафетерии Чонгук заказывает зелёный с жасмином за компанию, лениво сваливает мелочь на кассу и присаживается рядом к улыбающемуся во всё лицо Хосоку. — Сейчас, я тоже себе чаю возьму, — говорит. Улыбка на лице Хосока тает на секунду, его лицо странно искажается в оттенке волнения, но потом расцветает прежней жизнерадостностью и оптимизмом. Откуда ты только такой довольный взялся? — Ты только что взял. Доброе утро, — Хосок по-приятельски хлопает по плечу. Чонгук смотрит на картонный стаканчик перед собой с утопленным в кипятке пакетиком. Кажется, и правда. — С тобой всё нормально? — Думаю, да. Не выспался. Хосок понимающе кивает. Ещё одна пластмассовая сцена из жизни. Домой Чонгук попадает к восьми, захлопывает за собой дверь и забывает закрыть на замок. Скидывает ботинки у порога, стягивает куртку где-то там же, бросая на пол, выпутывается из свитера, проходя вглубь темноты, расстёгивает штаны. В тишине жужжит и булькает холодильник на кухне, соседские дети сверху кричат и, кажется, играют в мяч. Зациклившийся звук ударов выводит из себя. При себе только свой мобильник. Юнги не позвонить. Чонгук избавляется от джинсов уже у порога ванной, отпинывает комом в сторону и захлопывает за собой очередную дверь. Шум бьющей горячей воды заглушает лишние звуки, тело наливается теплом, как только скрывается под её слоем. Чонгук ложится на самое дно ванны. Температура больше, чем обычно, и кожа быстро краснеет. Даже если попробовать затонуть, закрыв глаза, на обратной стороне век всплывает всё та же ровная стрижка, недоверчивый прищур глаз, тонкие поджатые губы. Всё про Юнги. Чонгук разряжается рукой, и ненависть к себе взрывается в каждой клетке тела сразу после оргазменных судорог. За любое прояснение сознания, даже самое мимолётное, Чонгук должен платить ненавистью к себе. Всё это слишком отвратительно. Ничего не идёт внутрь: ни еда, ни книги, ни видеоряды. Тошнит даже от музыки. От тишины и пустоты не тошнит, от них кидает в разные стороны и разносит по углам. Тяжело сказать, что из этого хуже. В тишине сумасшествие медленно съедает. Оно начинает трапезу с костей в пальцах и хрустит, разгрызая острыми зубами. Полночи Чонгук плавает в густой маяте, словно в формалине, а когда ближе к утру даже скрученное сознание не может сопротивляться усталости, он кладёт на кровать вторую подушку и оставляет место. Как будто лишняя сервировка на столе в ожидании гостя, который вряд ли придёт. На пустом месте Чонгук представляет Юнги, закрывая глаза. Шепчет в холодную пустоту: «Я так хочу тебя обнять». И слышно, как на это сумасшествие догрызает рёбра. Утром за чаем Чонгук набирает номер, на который за прошедшие несколько дней звонил с разных устройств слишком много раз. Со своего телефона он делает это впервые с момента «P_E». Гудок. Гудок. Гудок. Гудок. Гудок. — Что тебе нужно? Чонгук не может выбрать, что именно сказать из всех тех вариантов, которые пришли ему в голову. Тебя. Нормальной жизни. Спокойствия. Понимания. Стабильности. Взять за руку. Обнять. Накричать. Поговорить. Хоть чего-нибудь. И в итоге молчит. — Позвонил помолчать? Чонгук как будто остаётся без голоса, без языка, без рта вообще. Стучит пальцами по столешнице на кухне, слушает, как кипит и отключается чайник. — Я знаю, что это ты звонил. Если это всё, что ты можешь, то просто прекрати это. — Думаю, ты не дашь мне жизни, — вырывается у Чонгука. — Это я-то? — Да. Можешь просто съехать из моей головы? — Ебанутый, — выплёвывает Юнги. — Чонгук, ты ебанутый. Внутри всё скручивается, Чонгук сжимает зубы и выливает весь чайник в одну несчастную кружку. Кипяток расползается по столешнице, течёт на пол. — Не зови меня по имени, это мерзко. Больше никогда не зови меня по имени. И правда. Чонгук, ты ебанутый. — Пиздец. Всё? Высказался? Чонгук присаживается на корточки, цепляясь за столешницу. Если бы можно было всё высказать. Если бы только всё это можно было высказать. Сколько ни говори, всё равно будет недостаточно, всё равно не хватит. Говорить — только тратить слова. А оно всё равно всё остаётся. Я бы тебя утопил. Закопал. Замуровал в кусок льда. И никогда бы этого не смог сделать. Обнял бы быстрее, чем подумал тебя задушить.