падения

В бездну недостроенной многоэтажки Чонгук шагает с Юнги как с другом. Их руки только на сотую секунду соприкасаются костяшками, когда они пересекают черту порога парадного входа в безглазое здание. Над графичной прямоугольной дырой прохода без двери небрежно оставлено «Отсюда нет выхода» чёрной краской из баллончика. Чонгук видел эту надпись сотню раз и девяносто девять до этого выходил, Юнги тоже не придаёт значения — на заборе тоже много чего написано. Умершее бетонно-железное существо с пустыми глазницами под окна принимает их холодом и напряжением. Под ногами шуршит мусор, слышно хитрый смех ветра в углах и выпотрошенном желудке шахты лифта. Чонгук с Юнги уже не мальчишки, боящиеся собственной тени в заброшенном здании, и всё это не страшно, но пальцам на руках холодно, а сердце бьётся медленно. Здание уже не дышит, и всё человеческое и живое удивительно контрастирует внутри с его бездыханным каменным телом. Чонгук идёт, куда тянет, Юнги бездумно идёт следом среди разорванной плоти стен, изуродованных бессмыслицей тревожных надписей вперемешку с похабными. Про смерть почти ничего, пошлые шутки тоже редкость, зато номера телефонов с многообещающими приписками «Отсосу» и громкие подростковые послания про безысходность идут друг за другом почти выверенным узором. Юнги ничего не спрашивает. Чонгук ничего не рассказывает. Они проходят несколько этажей без чёткого маршрута, и Чонгук нервно признаётся: «Мне тут спокойно». Юнги кивает скорее из вежливости. На пятом этаже Чонгук остаётся один, Юнги поднимается на шестой. Вокруг пустота, гудит шахта лифта, сквозь выдавленные глаза окон видно покачивающиеся кроны деревьев с сочной зеленью. Прямо над головой у Чонгука дыра в потолке, и он просит спокойно и тихо, скорее шутя: «Найди меня» — и прислушивается к шагам наверху, задерживая дыхание. В ответ ничего. Что-то колется в груди. Чонгук ждёт, считая про себя до ста, и просит громче: «Найди меня». Эхо вторит ему, но звучит совсем уж жалко. А тишина после него остаётся какая-то злобная. Спустя пару минут над головой раздаётся приглушённый смешок. — Нашёл. Чонгук поднимает голову и видит в дыре над собой Юнги, тянет к нему руку и смеётся в ответ: — Привет. На какое-то мгновение ему представляется, что сейчас пол обвалится, всё рухнет прямо ему на голову. Юнги, наверное, выживет, отделается переломами или даже ушибами и ссадинами. А вот сам Чонгук вряд ли уцелеет. Скорее всего, от головы целого мало что останется. Будет обидно, если умирать придётся долго и мучительно, хотя безболезненно тут явно не выйдет. До Юнги не дотянуться. — Поднимайся сюда, — говорит Юнги и скрывается. Чонгук срывается с места. В эту первую прогулку по трупу недостроенной больницы Чонгук уговаривает Юнги подняться на крышу. Между чердаком и крышей самодельная деревянная лестница, пошатывающаяся над дырой в полу. Юнги бы никогда не полез в эту авантюру, но желания Чонгука заразительны. А в половину десятого вечера рыжее жидкое солнце прожигает в сердце дыру, как огонёк зажигалки в бумажном листе. На сетчатке глаз остаются вспышки, на руках — мурашки, на губах — привкус чужих губ. Выйти из здания друзьями как-то не складывается. Может, выйти не получается вовсе, потому что поцелуи среди руин становятся нормой. Несостоявшийся больничный корпус становится как будто единственным местом, где можно целоваться. Не важно, днём или вечером. Не важно, на каком этаже, в какой день и в какой раз. В холоде разваленных стен они становятся частыми гостями. Этот холод их принял. Поцелуи ласковые и безвозвратные. Руки под футболкой прохладные. Внутри горячо. Приходится пройти долгий путь, прежде чем разрешить себе целоваться в других местах, забыть про дыры в бетоне, подорванные и раскуроченные шпаной. Забыть про останки сожжённых школьных учебников под ногами. Забыть про глупые надписи. Забыть про «найди меня» и про закат. И когда поцелуи выцелованны, объятья закончены и ласковый шёпот иссяк, люк на крышу почему-то оказывается заваренным. Закат остаётся разглядывать только через маленькие отверстия в полумраке чердака, застланного лохмотьями утеплителя. И всё это, конечно, уже не так. Взять за руку Юнги не получается. Слов не остаётся. Воспоминания блекнут, становятся нереальными. Как будто всё это было совсем не с ними. На пятом этаже они находят старый шатающийся стул. Юнги говорит: «Я пошёл домой». И уходит. Чонгук не находит слов. Зато находит себя на стуле минут через пять, когда с потолка сваливается кусок бетона и разбивается об пол. Чонгук вспоминает легенду, что в подвале этого здания целое кладбище. Стул ничей, Чонгук не свой. Слышно, как за спиной отваливается ещё один кусок.