падения

Юнги касается губами шеи Чонгука, ласково ведёт вверх, выжигая лентой на коже подрагивающее чувство собственности, словно клеймо. Он ловит ртом терпкую призрачную улыбку Чонгука и его сладкое едва слышное придыхание, ощупывает пальцами ровный красивый затылок, пропуская меж пальцев короткие волосы — как будто изучает, читает самыми кончиками пальцев, будто слепой. Он не открывает глаза и рисует в голове острый чонгуков взгляд, горящий и пьяный, и его ресницы дрожат, подыгрывая потяжелевшему дыханию. Улыбка Чонгука с каждым чужим выдохом на его красивые губы становится всё шире и слаще, в трещинках этих губ собирается тянущее удовольствие. Под пальцами у Юнги бьётся кровь в венах на шее, и Юнги считает про себя частые чёткие удары чужого сердца, наполняет свою голову ими целиком и всё ещё не решается поцеловать Чонгука в губы. Прикосновения Юнги горят на коже, они едкие, злые и режущие — эта вся нежность, на которую Юнги способен. У него разрывает нутро, расплавленное олово прожигает его серебристыми каплями насквозь. Он едва касается пальцами Чонгука, но тому кажется, что скоро он будет весь в красных пятнах — ожогах, оставленных напряжёнными пальцами, ревность и злость в которых выдаёт нервная дрожь. Юнги не умеет быть ласковым, не умеет быть тёплым и податливым. Но что тогда ласка, думает Чонгук, если не его пойманные сладкие улыбки, пойманные в рот Юнги, словно бабочки; что тогда тепло, если не объятья, в которых Юнги готов Чонгука задавить, потому что кровь внутри закипает от нежности; что тогда податливость, если не дыхание Юнги в самое ухо, в котором читается безоговорочное «я тебе сдаюсь», безмолвное, неоговоренное вслух, но читающееся, как крики о помощи с тонущего корабля, когда морзянкой в истерике отбивают «save our souls». Нежность у Юнги острая, о неё легко порезаться. Он никогда не скажет «моё», никогда не присвоит вслух, ни за что не признается даже себе. Юнги закроет в камере, обнесёт колючей проволокой и прицелится в лоб — «если не моё, значит можешь сразу сдохнуть». У Юнги никак иначе: или будет его, или останется ничьим. Чонгук смотрит на него, словно через видоискатель, и разбивается в нём кораблём о скалы, а погибая, улыбается. Потому что сердце из груди никуда не денешь. Через видоискатель всегда людей ближе чувствуешь. Чонгук идёт ко дну, а у Юнги стынет кровь в жилах от масштабов стихийного бедствия: то ли оттого, что он герой, то ли оттого, что всё это, и правда, невозможно. Чонгук может говорить сколько угодно много, но никогда не расскажет самой сути и вслух никогда не присвоит тоже. Тем более, что присвоить Юнги — это как битого стекла наглотаться. Все тайные письма Чонгука в его поцелуях, откровенные, нагие и искрящиеся синими всполохами. Чонгук умеет целовать так, что внутри кроме лёгкости ничего не остаётся. Юнги целовал стольких людей, что сам сбивается со счёта, но из всех этих поцелуев чонгуковы — самые. Самые без определения, без дробления и отсечения, самые от и до. Дело не в поцелуях, дело в Чонгуке, который глубоко вбит гвоздём-сотней от глотки и насквозь дальше. Юнги так привык, когда легко, когда не болит, что ломается без всеобъемлющей лёгкости и особого тепла, как будто они ему вместо кислорода. Долго без поцелуев с Чонгуком нельзя, лёгкость внутри завядает, словно цветы, остаётся сухостоем и колется, и тогда океанская вода в Юнги выходит из берегов. Сейчас вода выплёскивается за все ограничительные бортики, но Юнги всё равно хватается за Чонгука бережно, гладит его и выпрашивает тепло, изо всех сил сдерживаясь, чтобы эту любовь не выбить насильно. Чонгуку хочется шептать «какой ты ужасный» и «какой ты злой» с такой любовью, чтобы выворачивало наизнанку, но он только тянет время и мучает до рези в сердце трепетными поглаживаниями по плечам. Для Юнги они — бархат ночного звёздного неба на коже, тёмная бездна галактики, медленно укрывающая его собой. Он понимает, что пропал, когда Чонгук сначала осторожно, словно в первый раз, прижимается губами к его щеке и только потом целует, поглаживая пальцами ворот его футболки, изучая швы дизайнерской вещи в близости от того, чтобы дотронуться кожи напряжённой шеи. В этот самый момент Чонгук думает, что если бы Юнги был футболкой, он бы его носил. А Юнги складывает свои бледные тонкие руки ему на плечи, сцепляя пальцы в замок на его затылке, и готовится никогда, никогда больше не дышать, потому что любить надо до победного. Чонгук прижимает его к себе, касаясь языком нёба, и целует глубже, заставляя Юнги гнуться назад. Чонгук бережный и аккуратный, он знает, что вся эта голубая сталь, из которой Юнги сделан, в его руках станет мягкой и хрупкой, любое неверное движение — и та раскрошится проще, чем известняк в пальцах. Они погребают друг друга живьём этими поцелуями, как будто никого на свете до этого не любили — ждали только этого момента. Как будто завтра — это то, чего не существует. Как будто они есть это завтра.