падения

my wildest wind come blow into my room У Чонгука вместо сердца форточка. Мутное от пыли, исцарапанное, разбитое, исчирканное большими трещинами стекло всё ещё держится в старой иссохшейся деревянной раме с облетающей краской, но ничего уже не закрывается. Болтается на ветру, бьётся, дрожит — вот-вот все куски, ничем не сдерживаемые в трещинах, упадут и разобьются, а маленькое окно слетит с петель. Жалобный хруст стекла доносится из будущего и слышится постоянно, это наваждение не прогнать. Юнги врывается в его сердце-форточку порывистым ветром ноября, пропахшего дымом и устланного трупами пожелтевших листьев. Воздушный удар бьёт в беспечно оставленное приоткрытым окошко, отбрасывает створку в стену, заставляет стекло трескаться, раму раскалываться, а сам рвётся и лезет заполонить то, что внутри. Внутри всё лёгкое тут же взметается в воздух, всё самое тонкое и хрупкое, ураганный ветер треплет и мучает, дотрагивается до всего и лезет без разрешения везде. Лезет пальцами под резинку белья, пока целует в губы, бесстыжий и жадный. Чонгук прижимает его к стене, лёжа на слишком узкой для его безумия полуторке, втискивает в угол между матрасом и стенкой, шарит ладонями по спине и отказывается закрывать глаза, когда кусает чужие губы. Юнги тоже не закрывает глаз, в плотной бархатной темноте позволяет взглядам цепляться друг за друга и бороться в попытке не сдаться удовольствию до конца. Закроешь глаза — сдался, отдался моменту и отказался от реальности, сломался под чувством, выпинывающим тяжёлыми ботинками рёбра. Время не режется на куски, оно вовсе пропадает. Остаются только сплетённые конечности, словно как когда в детстве играешь в «Твистер». Но они не дети, да и в Твистер не играют с таким остервенением касаясь чужого тела. Юнги закидывает ногу на Чонгуково бедро, заставляя придвинуться ближе, ещё ласковее поглаживает пальцами чуть ниже живота одной рукой, второй гладит по затылку, пока Чонгук сжимает его бок так сильно, что все чувства уходят именно туда, под самое последнее ребро справа. Скользит по груди под футболкой и давит на солнечное сплетение, словно проверяя, прогнётся оно, сломается или нет. Они запутавшиеся и несчастливые до кончиков волос, путаются ещё сильнее, потому что больше ничего не остаётся. Всегда есть, куда дальше, куда сильнее, вопрос только в том, как много ты можешь выдержать и сможешь ли остановиться тогда, когда поймёшь, что скоро от тебя ничего не останется. После гигантских громких взрывов всегда остаётся только одна точка, и ту не видно. И целуются они как в последний раз — они всегда так целуются. Даже самый первый поцелуй тогда, когда все стёкла во всех окнах были целыми и ветер только играл, а не забивал, был последним. И трогают они чужое тело как своё, потому что оно роднее, ближе, правильнее, из каждого сантиметра хочется выжать любовь, её всегда недостаточно, сколько бы ни было. Достаточно — это что-то из того, что совсем за рамками их миропонимания. Юнги у Чонгука в горле, давит там, плещется каждой своей фразой колкого, хрипящего, путающегося в пространстве, которое ночь замотала чёрными нитками, словно мелкой паутиной, голоса. Чонгук стаскивает с Юнги футболку, обнимает плечи, готовый прикладываться к ним лбом и от обожания только к ним одним всю Вселенную жечь. С этими плечами он бережный, касается их губами с таким трепетом, какой где-то в самой глубине прятался — ему казалось, он на такое благоговение не способен. Это что-то за пределами, не от него. Юнги — одно сплошное большое наваждение. — Чего осторожничаешь? — давит из себя Юнги, говорить трудно, слова не поддаются, голос ломкий, дрожащий и в самое ухо. Он не успевает додумать о том, чтобы Чонгук «сильнее», как тот сжимает его горло с силой и вкрадчиво просит заткнуться. И это как молотком по сердцу, неприятно до возмущения, но в ответ Юнги только рвано пытается вздохнуть — каждый надорванный полу-вздох слышно так отчётливо, потому что он совсем близко и прижимается тесно — и закрывает глаза, совсем забывая про условия выйти победителем. Яркие блики строгих тёмных глаз меркнут в темноте, и Чонгук сегодня уже не проиграет их красоте и жестокости. Победителей не судят, Чонгук сжимает руку на чужом горле крепче, вытаскивая жалобные тихие стоны, похожие на скулёж, а сам снова и снова целует острые плечи. Плечи ни в чём не виноваты. А Юнги задыхается, цепляясь пальцами за всё, до чего только может дотянуться. И это острое чувство нравится ему так сильно, что колкая угловатая улыбка сама просится наружу. Чонгук не видит её, она тонет в темноте, зато слышит, как что-то внутри Юнги начинает хрипеть. Этот хрип проникает вглубь сознания и мстит, душит в два раза сильнее, заставляя ослабить хватку. Целовать Юнги здорово, оставляя своё дыхание на его коже, Чонгук как будто отмечает, куда будет вбивать гвозди-десятки: под ключицу, между рёбер (здесь осторожно, чтобы ни одно не поцарапать), в солнечное сплетение, в живот, чуть ниже печени… Чонгук спускается ниже, а Юнги давится кислородом и гладит его по волосам. Он думает, что всё уже очень давно потерялось. И это было бы смешно, если бы не было вот так. Всегда нужно помнить, что сахар остаётся на дне стакана, самое сладкое внутри Юнги тоже где-то на самом дне. Его «давай сильнее», задушенное и хлипкое, просящее, завязывает Чонгука и затягивает. Совсем неясно, кто кого душил, кто кого любил. И «сейчас» — это то, чего не существует. Может, и не существовало никогда. Время они вообще разбросали по ночам, умирающим в колюще-режущем чувстве. — Сделай мне больно, — шепчет Юнги и отдаётся в чужие руки. Форточку Чонгука швыряет в стену и раскалывает совсем. Юнги — поганый провокатор. Сделаешь больно мне — я сделаю тебе. Это его принцип, но победителей ведь не судят. Понимать нет сил, все они вместе с желаниями уходят в резкие движения. Чонгук делает так больно, как может, не оглядываясь ни на что. И кажется, что всё почти в порядке, что, может быть, это всё игры, которые развеются когда-нибудь. Тяжёлое успокаивающееся дыхание шевелит тени в темноте, а мысли кромсают Чонгука и выбивают всё из-под ног. Хлипкие ветряные игры очень жестокие. Он думает, что победа — это просто не его. И отдаёт её Юнги. Он целует его в щёку, как будто ничего до этого и не было, как будто Юнги не под ним ломался и стонал. Садясь сверху и прижимая его бёдра своими коленями, Чонгук думает только о том, что улыбаться днём Юнги в губы было здорово. И вообще, он будет скучать. Говорят, на ноль делить нельзя. Можно, только невыносимо. Чонгук кладёт подушку Юнги на лицо и упирается в неё руками. Победителей не судят.