падения

На Юнги всегда что-то давит, он чувствует эту тяжесть каждую минуту своей жизни и понимает, что медленно сгибается под ней. Неприятная корка переживаний нарастает внутри, мешается, иногда Юнги пробует её сдирать, но получается только хуже. Он не знает, что делать с собой и окружающим миром, и даже самые простые вещи кажутся сложными. Юнги не нравятся люди, но остаться один он боится до леденящего ужаса. Иногда, когда он чувствует, как одиночество сдавливает пальцами его шею, он быстрее сбегает домой, где бы ни был, и топит себя в ванной, лишь бы очнуться от этого кошмара, где одно сплошное отчаяние и ни капли света. Под толщей воды всё кажется совсем другим, и гулкие звенящие звуки не дают плохим мыслям сорваться. Замирая на дне ванны, Юнги запирает свои мысли в клетку и только говорит себе: «Хватит, не надо». А потом остаётся пустота: полость внутри и полость снаружи. И от этого он ощущает себя ещё более дезориентированным, но хотя бы более спокойным. Он переживает ночи в одиночестве, один завтракает, один выходит из дома и садится в транспорт. Юнги чувствует себя несвободным, как будто кто-то запрограммировал его выполнять каждое утро одни и те же сухие действия. Внутри Юнги целая свалка из мыслей и чувств, все они скопились там и не могут выйти наружу, Юнги не знает, как их вытащить, и не чувствует, что происходит. Ощущение хронической усталости, будто он не спал тысячи лет, одолевает с каждым днём снова и снова. Как фактор, сбивающий прямые алгоритмы, в его жизни есть Чонгук, а у Чонгука есть ключи от его квартиры. Чонгук приходит тогда, когда ему хочется, частенько даже не спрашивая, можно ли. Чонгук знает, что ему можно всегда, даже когда Юнги смотрит недовольно и кроет его матом. Это негласное разрешение, но Чонгуку, и правда, можно. Можно в любое время. И единственное, чем Юнги недоволен, так это тем, что Чонгука приходится постоянно и неопределённо ждать. Его хотелось бы видеть чаще, в определённые моменты он нужен просто катастрофически, но у Юнги никогда не хватит внутренних ресурсов, чтобы сказать прямо: «Ты мне нужен». Прямо он может только послать на хер, а потом снова топить себя в ванне и жалеть об этом. Чонгук примерно такой же, только иногда может ещё и врезать мимо ходом. Юнги думает, что никогда бы себе такого не позволил, и унимает приступы обиды. Однажды Чонгук даже поставил ему фингал под глазом, пришлось ходить в чёрных очках пару недель. И Юнги не из тех, кто забывает подобное так легко, но Чонгуку всё равно можно приходить и быть рядом. Когда Юнги отдавал ему ключи, он уже разрешал использовать их так, как тому захочется. Здорово сидеть вместе на тесном диване и смотреть кино, здорово, когда Чонгук шарится на кухне так, будто это его собственный дом. Юнги иногда думает, что Чонгук знает, что и где лежит в его доме, даже лучше него самого. Оценку этому давать не хочется, поэтому всё так и остаётся простыми фактами. Чонгук часто прижимается своей щекой к коленке Юнги, когда тот подтягивает одну ногу к груди, сидя перед телевизором на диване; Чонгук любит говорить полушёпотом в полной темноте перед сном, лёжа близко-близко, когда остаётся на ночь; Чонгук учит конспекты вслух утром, пока гремит посудой, пытаясь приготовить себе кофе, и Юнги бы хотел поспать ещё полчаса, потому что ему до учёбы ближе, но в таком бедламе не получается; Чонгук никогда не приходит со своей одеждой и всегда таскается в футболках Юнги как в своих — и ещё куча таких фактов, которые наполняют ту часть жизни Юнги, которая связана с Чонгуком. Юнги всегда что-то характеризует и оценивает, без этого живётся как-то неправильно. И только на три вещи наложено табу: одиночество, собственные чувства и отношения с Чон Чонгуком. Юнги бы никогда не хотел об этом говорить ни с кем. Каждый раз, когда он пытается об этом только подумать, ему хочется завернуться в одеяло с головой, уткнуться лицом в подушку и чтобы в голове было темно и пусто. Если бы о таком пришлось ещё и говорить, он бы свихнулся. Одна формулировка «отношения с Чон Чонгуком» его передёргивает. Когда родители Чонгука уезжают из дома на ночь, Чонгук всегда зовёт к себе Юнги. Каждый раз он встречает его на остановке, чтобы вместе пройтись до дома, хотя Юнги нашёл бы дорогу до него даже с закрытыми глазами. У Чонгука узкая кровать и тёплое одеяло, которое пахнет им. Спать приходится почти нос к носу, Юнги долго привыкал, но спать так оказалось здорово. Он не знает причин, но на чонгуковской кровати спится в три раза крепче и слаще. Поутру Чонгук смеётся, рассказывая, что Юнги сталкивал его ночью, а потом показывает кучу фотографий, где он спит с дурацкими выражениями лица. Юнги зовёт его говнюком и игриво душит подушкой. С Чонгуком хорошо, но когда его рядом нет, Юнги всё равно захлёстывает чувство одиночества, необъяснимые страхи и какая-то гадкая невыраженность — слишком много он держит внутри. А ещё всё слишком непонятно. Как-то Юнги заливал кипятком чайник у Чонгука дома, а тот сидел, молчал и смотрел внимательно. Было неловко, но Юнги проигнорировал это — такой исход вполне в порядке вещей. А потом Чонгук подошёл совсем близко, коснулся пальцами его затылка, осторожно погладил вниз вдоль шеи и как-то чересчур просто сказал: «Ты мне нравишься». Юнги вздрогнул всем телом, на какую-то блаженную секунду даже закрыл глаза, но когда очнулся от наваждения, протянул Чонгуку горячую кружку с чаем и бросил: «Пей». Больше они эту тему не трогали. Юнги мучился несколько недель тем, что что-то может измениться, но всё осталось по-прежнему. И теперь Юнги почему-то мучается тем, что всё идёт так, как шло. Перед собой объясняться на эту тему он не хочет, говорить об этом Чонгуку — тем более. Как минимум потому, что сказать толком нечего. С того момента в груди колоть стало чаще, а ещё дрожать. Когда Чонгук прижимается плечом или обнимает приветственно, когда приходится спать под одним одеялом… Особенно странно Юнги себя ощущает, когда Чонгук кладёт голову ему на живот, пока они смотрят глупую комедию, и засыпает. Внутри всё стреляет и взрывается фейерверками, разлетаясь в разные стороны, но Юнги не может назвать это чувство приятным, скорее истощающим. Юнги сколько-то терпит, считая частые удары собственного сердца, но потом всё становится каким-то невыносимым, и он беспомощно трясёт Чонгука за плечо, прося: — Эй, Чонгук, проснись, пожалуйста. — О, господи, — стонет тот, — что опять такое? Юнги неправдоподобно кривится и врёт: — Мне неудобно. — Вот ты зануда, — Чонгук трёт глаза, но поднимается. Юнги думает, что лучше быть занудой, чем чувствовать себя потерянным в трёх соснах. Со временем становится хуже, Юнги чувствует, как превращается в разбухшую коробку, в которую напихали слишком много всего и теперь она не закрывается. Всё запутывается в один клубок тонких ниток, и Юнги не понимает, чего хочет. Единственное желание, которое он загадывает каждую ночь перед сном: чтобы Чонгук его крепко обнял. Он думает, что тогда станет проще, а просить об этом — как-то не для него. Юнги думает об этом ночью, иногда утром, когда стоит на остановке, выдыхает в холодный воздух полупрозрачное облако пара, суёт заиндевевшие пальцы в карманы и прячет нос от мороза за шарфом. Думает, когда открывает дверь своей квартиры и понимает, что там Чонгук. Думает, когда встречается с ним взглядом. Загадывает даже тогда, когда пишет простое сообщение. В голове стоит только одно жалкое: «Обними меня». До Чонгука этот посыл не доходит. В какой-то момент Юнги ловит себя на мысли, что не может думать больше ни о чём другом и с каждым днём чувствует себя всё более одиноким. Чонгук встречает его на остановке, и Юнги хмурит брови. Он уставший, запутавшийся и по-детски беспомощный. И есть Чонгук, который ничего не мог бы сделать, наверное. Но, может быть, у него получилось бы заставить чувство горького одиночества отступить на пару шагов. Юнги думает, что просьба обнять просто горит у него в голове, но почему-то получается произнести её вслух. Чонгук сжимает его в своих руках прямо на морозе, крепко и тепло. — У тебя всё хорошо? — спрашивает он. — Я не знаю, — честно отвечает Юнги. До дома они идут молча. В коридоре Чонгук гостеприимно забирает у Юнги куртку, чтобы повесить на крючок, а Юнги мнётся у порога. Вид у него, по правде говоря, идиотский. Такой, что Чонгук не может устоять. Он подходит, греет своим дыханием щёку Юнги и вопреки своей вседозволенности спрашивает: — Можно тебя поцеловать? Юнги неловко трёт пальцами глаза. — Я не знаю. Руки у Чонгука холодные после улицы, он ленится надевать перчатки, поэтому когда его ладони ложатся Юнги на плечи, тот ёжится. На самом деле Чонгук знает, что ему можно. Просто когда-нибудь Юнги должен перестать молчать о самом важном. — Я ничего не знаю, — Юнги пялится куда угодно, чтобы только не встретиться взглядом с Чонгуком, — сделай так, чтобы полегчало. Чонгук понимающе улыбается, тянется ближе, медленно, чтобы Юнги в итоге не решил сбежать. За секунду до касания губ, Юнги всё-таки смотрит ему в глаза и очень тихо просит: — Только не кусайся. Губы у Чонгука тёплые и мягкие, он целует Юнги осторожно, придерживая за затылок, и не может сдержать улыбку. Юнги чувствует, как внутри него становится чуть больше места для чистого воздуха и чуть меньше уродского ноющего одиночества.