Каштаны цветут дважды

Когда взбудораженная Эмма вернулась в кабинет готовиться к первому допросу, Мэри Маргарет все еще раскладывала аккуратными стопками принесенные рапорты. — Удача, — мимоходом объявила Эмма и, усаживаясь за стол, невольно заметила, как напряглись под тонкой розовой кофточкой плечи секретарши. — Поздравляю, — натянуто проговорила Мэри Маргарет, не отрывая глаз от бумаг. — Какая тебя муха укусила? — весело спросила она. Мэри Маргарет молчала, перебирая документы, и вдруг так хлопнула кипой бумаг, что те веером разлетелись по столу. — Эмма, подругами нас не назовешь, но я неплохо тебя знаю. Скажи как… как тебе это удается? Ты вылавливаешь людей, обрекаешь их на страдания, может, на смерть, и называешь это удачей? — Это моя работа, — сухо ответила Эмма, сосредоточенно оттачивая карандаш. — И да, я хорошо ее выполняю. — Почувствовав прилив уверенности, она подняла на Мэри Маргарет ледяной взгляд. — Ну а ты? Ты печатаешь приказы, которые отдают люди, подобные мне. Ты ничем не лучше, Мэри Маргарет, просто, — она широко улыбнулась, — незаметнее. Мэри Маргарет стояла, цепляясь за стол кончиками пальцев, и, как казалось Эмме, серела с каждой секундой. Когда секретарша выбежала из комнаты, Эмма вздохнула, провела ладонями по лицу и погрузилась в составление рапорта. *** Белль осторожно приблизилась к камину, возле которого колдовал над содержимым котелка Голд. Она напряженно стиснула пальцы, не зная толком, ни зачем пришла, ни что от него ждет. — Я подумала и решила, что вы правы, — храбро объявила Белль. — Я поступила безрассудно. Голд вскинул брови. — И ты пришла, чтобы это исправить? — невозмутимо спросил он. Белль, не выдержав, рассмеялась, с удивлением отмечая, как мгновенно рассеялись и напряжение, и даже страх. В ответ на ее смех Голд сдержанно улыбнулся, но от нее не укрылись вспыхнувшие в его глазах лукавые искорки. Что-то изменилось, как будто декорации остались теми же, и теми же актеры, вот только кто-то на несколько минут изменил сценарий. Кто-то поменял, нет, спутал жанры. И тут же Белль охватило недоумение, ощущение безмерной неправильности происходящего. Не должно ей быть так… по душе находиться рядом с этим человеком. Это ощущение отступило, прихватив с собой на время все недоумения, когда она услышала вопрос Голда: — Ты часто поступаешь безрассудно? — Настолько — впервые, — призналась Белль, наблюдая, как Голд ставит котелок на открытый огонь и засекает время по наручным часам. — Кстати, вы так и не сказали: «Спасибо». — И не скажу, — обернулся он. — Почему? — Потому что на самом деле ты хочешь услышать не это. Его голос вновь похолодел, но не настолько, чтобы ей захотелось отступиться. — На самом деле, — вновь сверившись с часами, продолжил он, — ты хочешь убедить себя и меня в том, что я не такое чудовище, каким меня все считают. Ты хочешь попросить за тех, кого я разыскиваю. Ты хочешь не просто поменять правила моей игры, Белль, ты хочешь задать свои. Это бессмысленно. Скрывая подступившие к глазам слезы, она нагнулась над камином, втянула поднимающийся от котелка запах. Пахло корицей и шафраном. — Что это? — спросила Белль, надеясь, что голос не дрогнет, и протянула руку к крышке. — Осторожно, металл слишком… — заговорил Голд, перехватывая ее руку, но она, вскрикнув, уже отдернула обожженную раскалившейся крышкой ладонь, — тонок. Голд все еще сжимал ее запястье, и Белль подняла на него расширившиеся от боли глаза. — Глупая девочка, — раздраженно бросил он, выпуская ее руку. Отойдя, Голд порылся в каком-то шкафчике и вернулся с ярко-оранжевым тюбиком. — Возьми. Белль протянула левую руку за лекарством и, не дотрагиваясь до тюбика, посмотрела ему в глаза. — А разве сейчас не самое время задать мне несколько вопросов? — подрагивающим голосом спросила она, злясь на ту, другую, ненастоящую Белль, которой на мгновение, когда он держал ее руку, стало необъяснимо тепло на сердце. — А потом, в награду, предложить мазь. Разве не так вы поступаете? Голд несколько секунд молчал, лицо застыло. Потом он грубо притянул левую руку Белль и вдавил в ладонь тюбик. Когда он, отойдя, вновь склонился над котелком, Белль, все с тем же, огненным комочком подпрыгивающим в груди бесцельным упорством, спросила: — С какой войны вы сбежали? Я слышала ваш разговор с тем человеком. — Голд, не оборачиваясь, методичными движениями помешивал угли. — Вы сбежали, а потом примкнули к тем, кто оказался сильнее, кто добыл эту силу жестокостью и разрушением. Это и было вашей сделкой? Он обернулся. — Это и было моей сделкой, — безразлично повторил Голд. Белль вдруг захлестнула горечь. — Поэтому вы так цепляетесь за свою жестокость. Она и есть ваша сила, а другой вы не знаете. Голд задумчиво облокотился о каминную полку, не сводя с Белль глаз. Белль сильнее охватывало ощущение неправильности происходящего. Все сходится и все не так. Все очевидно и все загадочно. Все неправильно, но страха нет, а желание разобраться, понять, становится сильнее. Если бы только он не мешал ей! А он тем временем вновь заговорил: — Впечатляет. И что я должен ответить? Зааплодировать твоей проницательности, умилиться, продемонстрировать, насколько я на самом деле жесток? Что ты выберешь, Белль? Белль покачала головой, не то отказываясь от его предложения, не то признаваясь в растерянности. — Я хочу понять, почему я не жалею о том, что спасла тебе жизнь! — вдруг едва ли не с отчаянием вырвалось у нее. Вновь повисло молчание. В глазах Голда непроницаемость постепенно растворялась усталой скорбью. Вдруг он с какой-то странной злой беспомощностью улыбнулся. — Моя жизнь — затянувшаяся дурная привычка, Белль. Может быть, именно поэтому тебе и не жаль. Отвернувшись, Голд сухо произнес: — Ты, я думаю, уже поняла, что пока останешься здесь. Сбежать не пытайся, это плохо отразится на семье твоего отца. В соседней комнате кушетка. Сделай так, чтобы следующие восемь часов тебя не было видно и слышно. Белль, сжимая в руке тюбик, добралась до двери. Уже проворачивая дверную ручку, она произнесла: — Я не жалею не потому. Никто не должен так бессмысленно ненавидеть себя, — она сглотнула. — Даже чудовища. В коридоре она замерла, вконец, подчистую измученная этим бесконечным, начавшимся со спасения бабочки и завершимся спасением эсэсовца, днем; днем, который Белль провела, играя в кошки-мышки. Не то с Голдом. Не то с самой собой.