Хлам под рёбрами

Пасифика никогда не была той, о ком можно сказать: «Эй, посмотри, это же та цыпочка, с которой тот парниша водился на прошлой неделе». Так же как и нельзя было «ой, прикинь, а она мне дала» и «горячая штучка». Обычные эпитеты на голову юной Нортвест: «ледышка», «холодный ангел», «немая королева» и даже «лучшая задница в Гравити Фоллс». Кто придумал последнее, Пасифика не знает; но если вычислит — голову открутит. Не сама, конечно. Есть Сергей. Но про задницу-таки приятно, что бы там ни было. И, может, этому любителю пошло-оригинальных комплиментов и повезёт. Но только лишь может. Чуточку, смотря по настроению обладательницы этой аппетитной части тела. Пасифика не спит сегодня всю ночь: она ворочается и смотрит в потолок с вычурной лепниной по углам. Нортвест не может не думать о том, что случится утром. А уверена на сто процентов; нет-нет, на все двести и больше. Это настолько невозможно, что глаз не сомкнуть. Кошмары зато не мучают, и то хорошо. Кошмары приходят и уходят. Сами. Но кто бы подумал, правда же? Ни один человек не предполагает, это уж наверняка: к кошмарам можно тянуться самим, представляете? Уму не постижимо, но Пасифика делает это уже второй год. С семнадцати лет. Каждое чёртово жаркое лето, которое наполнено приключениями, терпким запахом травы и нектаром Мэйбл. Но не для самой девушки. Кошмар… приезжий на три месяца. Самый красивый. Самый улыбчивый. И, ох, не самый и скромный, надо отметить. Диппер Пайнс, человек-в-которого-она-вроде-влюблена. Но кому интересно? Уже и Мэйбл махнула рукой на личную жизнь парня, предпочитая проводить время с телефоном в руках (Диппер как-то обмолвился, что якобы парень из универа, сокурсник её). А Пасифика искренне за неё рада. Ибо… ну хоть у кого-то в «этих делах» всё отлично. Не то что у них, да. Кстати, об этом. Пасифика, чуть задребезжит рассвет, встаёт (нет, точно подскакивает!) и начинает с упоением листать книги, которые должна вернуть. Дал на год — каков рыцарь. А откуда же Диппер знает, что их блондинка перелистала, перечитала, переоткрывала раз… сколько? Ну, в общем-то, не меньше, пожалуй семи в день. И расскажи ему — глухо посмеётся. Добро посмеётся. Замечательный. А Пасифика рядом с ним — влюблённая по уши дурнушка. И это — чистая правда. И вот когда время собираться, то… какое платье надеть? Что делать теперь? Что, чёрт возьми, говорить? Ведь… ведь это лицом к лицу — и абсолютно серьёзно. Диппер повзрослел раньше, чем остальные. А Пасифика старалась сохранить детство. Но от ощущения, словно младший Пайнс взирает по-братски так, свысока, не по себе; ледышка под этим взглядом тает, плавится мгновенно, растекается лужей из непонятных чувств. Кто бы подсказал, что делать, как быть, да вот некому. Родители вернули своё состояние; и гуляй, почему-то, Пасифика куда ни хочет душа. И пятая точка (помните, что лучшая в этом городе!). Да и ладно. Хорошо. Сойдёт и так. Пасифика почти что сбегает семимильными шагами из поместья (которое добродушный старик-простачок таки вернул), поправляя волосы на ходу. Дипперу нравятся девочки ухоженные, но никак не размалёванные и искусственные. Вот уже два года (героиня!) Пасифика не использует тональные основы и пудры. Чтобы не расстраивать предмет обожания. Диппер заметит, если вдруг что. Всегда замечал. И продолжает; зоркий-зоркий, однако. За это, наверное, и нравится; за это Пасифика и скачет вокруг него, словно девушка его; а она знает, что девушки у Пайнса нет. И не предполагается пока что. Иначе занималась бы Пасифика с ним тем, за чем, собственно, приходит почти каждый день лета? Пока Диппер не уехал из города, блондинка готова превратиться на столь недолгий период из королевы в его личного пажа, да пусть уж так! Плевать; когда еще, если не в эти упоительные семь недель? Всего семь недель. Семь недель — и нет вихрастой мечты. И поэтому Пасифика навёрстывает… как умеет и как научилась. Благодаря дурацким романтическим фильмам, книжкам из маминого арсенала и силе интернета. Нортвест вышагивает по тропинке, прямиком в Хижину. Прямиком в персональный ад. Хотя сама себя убеждает, будто бы сие место — рай на земле. Диппер же. К нему же. А деньги она с собой не взяла. Финт с впихиванием денег за молчание больше не прокатывает. Стук-стук. И открывает (неожиданно, правда?) один из дипперовских «прадядь». Стэнфорд, кажется. Пасифика их не различает; не к ним пришла, собственно. — А, Пасифика, — Форду, кажется, самому нелегко даётся вспоминание имени девушки; она бывает здесь только летом. — Ты сегодня рано. Нортвест улыбается (компромат, компромат!) во все тридцать два, ослепительно, ярко-ярко. У Форда, кажется, бликует в глазах от этой невероятной радости. Он смотрит на девушку: она зажимает небольшой золотистый клатч в руках так, словно это весло, а сама она — в лодке, что вот-вот потонет. Странная девчушка. Вечно увиливает за племянником. Вечно заскакивает в Хижину, стоит только Дипперу приехать из Калифорнии вместе с сестрой. «Видел бы Ли, отпустил бы пошлую шуточку, уж точно», — мелькает в голове мысль о братце, осевшем в Лос-Анджелесе ненадолго. — Здравствуйте. А зайти можно? — Пасифика хлопает ресницами точно взлетит сейчас. Форд поспешно отступает влево, пропуская чуть подпрыгивающую наследницу Нортвестов. В неё дух Мэйбл вселился? Пасифика оглядывается — сестры Диппера рядом не наблюдается. — Чай будешь? — будничным тоном вопрошает Форд, заходя в кухню. — Попозже, спасибо. Я к Дипперу, — кидает блондинка, уже топая без обуви по лестнице. — Да знаю, что ты только к нему. Иногда Пасифика благодарит господа, что дедушка Диппера весь там, в научном дне. Ибо на руку, как говорится. Блондинка долго не решается повернуть ручку двери, ведущей на чердак. Сколько раз он недовольно злился, когда она приходила без предупреждения? Сколько раз он просил её звонить, прежде чем прийти? Сколько раз Пасифика выслушивала «ай, ну и ладно», словно это какая-то отмазка? В этот раз ей этого вовсе не хочется. И она, наконец-таки, тихонько стучит. И в такт — сердце бьётся в грудной клетке. Тук-тук. Словно аритмия, хотя её и не наблюдается. — Да заходи уже! И Пасифика уверена, что это не для неё сказано. Отнюдь не для неё. Девушка распахивает дверь и наблюдает забавную, но привычную картину (почти маслом, ха): Диппер, расположившись на дощатом полу, обложенный бумагами (видимо, конспекты), грызёт ручку, пялясь в экран близко стоящего ноутбука. И да, Пасифика смотрит туда, куда взгляд падает. А вот нечего ему такие узкачи надевать! И вообще, он заметно вытянулся. Похудел, это видно. Универ убивает, уж точно. Момент, когда Диппер медленно разворачивается (рубашка задралась, чёрт, Пайнс!), Пасифика… Она знает это выражение лица. Он устал. Не от учёбы. От неё, Пасифики Нортвест, которая не может не приходить и не вешаться на его шею раз за разом. — А, Пас, это ты, — с ручкой в зубах и скучающим видом говорит парень, а затем поворачивается обратно к ноуту. И замолкает, нервно начиная стучать по тачу. Ну, она же знала! Ни тебе «проходи», ни тебе «как дела», ни банального «привет». Ти-ши-на. — Я… прости, в этот раз ничего сладкого не принесла, — нервно слегка, смеётся. Словно поможет. Словно отгородит от его холодности. Ледяная, снежная королева нашла своего Кая. Только Кай не хочет даже и видеть её. На этот раз. — Твой дедушка достаточно мил. Чай предложил. Я думала, вместе попьём, — Пасифика топчется на месте. А место проходится катком по ней тяжело-тяжело, раскатывая в лепёшку. Нортвест вообще здесь выполняет функцию мебели, похоже. Ничего нового, впрочем, и не ожидалось. Диппер размеренно водит и водит по тачу. Пасифика думает, что этот раз будет похож на предыдущие. И ещё думает, что, пожалуй, хорошо, что она надела это хлопковое платье. Снимать легче. И прикрывает дверь, аккуратно проводя по деревянной поверхности мягкой бледной рукой… — Он всегда предлагает, — отзывается, наконец, парень. — И ты его пьёшь, серьёзно? То ещё… — Кхм, я не сильно мешаю? — невзначай, вроде бы, перебивает Пасифика, чтобы не слышать продолжения фразы. И ругаться ведь он начал чаще, чем раньше; и мешки у него под глазами такие большие; и с ним целоваться — это как в пепельницу, ну вот точно… Как её самую облизать. Пасифика не любит курящих. Но терпение — то, чему её научили ещё в колыбели, кажется. — Ну… — Диппер откладывает ручку в сторону, а ноут прикрывает. — Смотря с чем пришла. Пасифика глупо улыбается, а он — гад, вот же гад! — резко встаёт на ноги (как только не упал ещё) и складывает руки на груди. Сама непринуждённость. Смотрит, выжидает, даже ухмыляется. И, ох, это жутко не заводит, надо сказать. — А то не знаешь, — Пасифика смотрит ему прямо в глаза. Голубое в зелени. Океан сливается с землёй. Пасифике Нортвест уже два года нечего бояться, не о чем сожалеть. И она спокойно тянет одну из лямок платья вниз.

***

Если бы слёзы у людей были жемчужинами, то Пасифика могла бы открыть ювелирный магазин. Прямо сейчас. Диппер трогает её везде: под бёдрами, проводит по шее там, где щекотно, пробегается пальцами по выпирающим рёбрам. И почему-то его движения настолько механические, что противно-препротивно. И шершавые подушечки, и голый торс с совсем не прокаченными мышцами, которым он трётся об её спину сейчас, и прерывистое дыхание — до тошноты раздражают, потому что он сейчас не целиком с ней. Вообще не присутствует здесь, Пасифика уверена. Диппер сейчас где угодно, но никак не сжимает её груди, ягодицы, не ощупывает и не трогает. Иной человек в постели, совсем иной. Кто-то из подружек сказал: «Парни любят думать, что у них большой член, или что они доставляют каждой девушке внеземное блаженство. Твоё дело — стонать, как сучка. Даже если ты вообще не возбудилась». А Пасифика уж точно не мокрая, ни капли. Диппер, кажется, этого не замечает вовсе, со спокойной душой проникает пальцем в промежность, почему-то вовсе не замечая всхлипываний девушки, которые перемежаются с ненатуральными стонами и вздохами. Пасифика не любит секс. Во всех его проявлениях. Но Диппер любит. Диппер здоровый и активный парень, ему нужен чёртов секс! Терпим; мы терпим, Пас, мы терпим. Она не знает, когда это началось: возможно, с ссор родителей? Когда отец, задирая маме платье, грубо толкая на стол, овладел ей, а маленькая Пас стояла за занавеской? Или когда, насмотревшись фильмов для взрослых, Пасифика решила помастурбировать одной из «игрушек», найденных в маминой комнате, вызвав у себя кровотечение и жгучую боль? Не так важно, какими были предпосылки; этого не исправишь. А первый сексуальный опыт — это на всю жизнь. Это навсегда. Но когда они в первый раз переспали, ей не понравилось. И во второй. И в третий. И сейчас она тоже проклинает то, что происходит, как и всегда. То, как Диппер отстранённо гладит её половые губы, то, как облизывает левое ухо, то, как давит рукой на лопатки, больно прижимая к простыне. Ей противно, ей до жути мерзко. Но всё же этого человека она выбрала в любимые; и пускай он сам об этом не знает. Молчать, терпеть. Диппер вскоре стягивает свои жёлтые (до чего же дурацкий цвет) трусы, кидает в кучу к остальным вещам на полу, раздвигает ягодицы девушки. Пасифику трясёт и колотит, как страницы тоненькой книжки на ветру. Ничуть не дрожит от возбуждения, как это описывают во всех этих девчачьих книженциях. Пасифика сжимает простынь в кулаке, молится всем, кому знает, лишь бы этот ужас закончился. А потом…, а потом она снова станет влюблённой дурочкой, которая млеет от улыбки Диппера Пайнса. Парень не вводит свой член — вбивается. Берёт под подмышкой, сдавливает, пытается прижать к спине, смазанно целует шею, а потом оставляет дорожку из поцелуев на хрупкой белой спине. Темп нарастает, нарастает. А внутри у Пасифики пожары: её жгут, как ведьму на костре. Мучительно. Она бьётся в агонии. Лишь бы отпустил… лишь бы… Пытка продолжается ещё минут пять, длящихся ужасно долго для девушки. Входит-выходит. Входит-выходит. Входит. Пасифику наполняют, а потом резко опустошают. Она чувствует, как хлюпает противная семенная жидкость внутри неё — сама разрешила без презервативов. Ну да, ну да. Есть же надёжные контрацептивы, блин! Пасифика утыкается носом в подушку, когда Диппер получает разрядку. Она такая, нафиг, идиотка. Простая неудачница, цепляющаяся за человека, который и чувства-то её не то что не ценит — не видит. И посему готова абсолютно на всё. На всё ли? — Пас… Как кличка из его уст. Как кличка, как у собачки комнатной. — Эй, Пас! Слышится, как «эй, фас». Ты ужасен, Пайнс, ужасен! — Я, знаешь… я спросить хотел. Пасифика вскидывает голову и медленно поворачивается, подминая оставшуюся часть простыни под себя. Диппер сидит на расстоянии руки от неё, чуть склонившись вперёд, почёсывая затылок. — Что именно? — тихо-тихо скулит собачка по имени Пас. — Я… чёрт, не знаю, как объяснить, — слегка улыбается, грустно так; даже удивительно, ха. — Тебе… хоть не очень больно? Я иногда могу быть несдержан. «Несдержан? Да тебе плевать на меня». Видя, что девушка отвечать не намерена, продолжает: — Я никогда не говорил тебе об этом. Но, похоже, уже пора сказать. Нельзя вечно играть в молчанку. В общем, у меня проблемы. «А у меня их нет?!» — Ты, наверное, заметила, что я слегка… безучастен во время секса. Да, я знаю, это странно. Все чувства, все эти «мурашки по телу», да, блин, даже эрекция — уж прости — вообще никак. То есть… иногда мне кажется, что секс мне не нужен вовсе. Я с него кайф не получаю, знаешь ли. Совсем. Может, уже к врачу пора, м-да, но, знаешь, если тебе нравится… — Смеёшься? — истеричный смешок вырывается у Пасифики сам по себе. — Мне неприятен каждый наш перепих. Диппер поворачивает голову, удивлённо вскидывая брови. — Каждый раз ты входишь, — Пасифика начинает ронять слёзы-жемчужины опять, — и мне ужасно больно. Не внутри влагалища, нет. Где-то в груди. Я же понимаю, что всё должно быть по-другому, всё! Но… я всё это время… Смех сливается с рыданиями, создавая какую-то странную композицию. Какая же ты дурная, Пасифика Нортвест. Как ты могла не заметить, что он тоже?.. — О боже, — произносит Диппер, притягивая плачущую девушку к себе. Поглаживание её невероятно мягких волос приносит и то больше удовольствия. Всё это время… всё это время, наученные этими телевизионными драмами, мусором из интернета, друзьями, которые наперебой рассказывают о своих успехах в постели, они не замечали очевидного — ни одному из них это нахрен не сдалось. Это не нужно. Не обязательно. Это — вовсе не удовольствие для них обоих. Не недостаток — просто особенность. Какие же они идиоты. Клинические. — Диппер? — Мм? — только и удаётся ему промычать. — Я люблю тебя, — куда-то в плечо проговаривает девушка. Диппер кутает Пасифику в простыню (и пускай Мэйбл сетует на то, что опять содрал с её кровати «непонятно зачем») и улыбается. По-настоящему в этот раз. Не кривясь и не давя улыбку. У них есть время выбить из друг друга кучу признаний, которые они не смогли выдать словесно за два года совместных кроватных сессий. И, впрочем, ладно. Чёрт с ним. — Да ладно тебе плакать. Я же тебя тоже… На кухне Форд оставил для них чай. Через двадцать минут они спустятся и просто будут говорить-говорить-говорить. О чём угодно, лишь бы не о сексе. Всё будет хорошо.