Хлам под рёбрами

Что-то происходило… … и это было нормально на тот момент времени. И если бы — ох, если бы! — то всё являлось правдой, то ничего бы не посчиталось за правду. Вся та хрень — не всерьёз. Невероятно, правда? Конечно, правда. Хотя слишком много её концентрации в последнее время, не кажется ли вам, господа присяжные? Судите полностью: и обнажайте, и одевайте, и непотребствуйте, ибо это же так весело. Для Робби Ви так весело — хоть-куда-гуляй. Ходи-броди. Кури-гляди. И — бац! — тут лопнет шовчик между ног, а потом ты провалишься. Как там? V — значит вендетта. Но по телеку шло совсем другое; совсем что-то блестящее, бесящее и вспышечное. Вспышки-вспышки! Ахтунг, опасно для эпилептиков. Робби не эпилептик, но тоже вот загибается. Что бы такое выпить от ряби под глазами? Там влажные дорожки под веками, пылью сыпятся из старого кассетника в углу. А ты в него прыгаешь; зайчик-попрыгайчик, за таблеточками тянешься. Хрустит что-то, ломается так громко. И тут понимаешь, что это ты. Телек снова рябит, ходуном ходит на четырёх шарнирах, столик раскачивает. Словно ожил. И девочка такая смешная внутри коробочки этой; сидит на стульчике со змейками из дерева, ржёт себе так, а потом ладошечкой — оп! — закрывает поток из гнилых слов. Робби руки корявые тянет. Не дотягивается до девочки по ту сторону наэлектризованного оптического чудесатого друга человека. Робби бы поспать, Робби бы отдохнуть. А нет, в ванную надо. — А у нас в студии Пасифика Нортвест… ПасификаНортвестПасификаНортвест. Тук, тук. Кто дома, в голове-то? Кто-то есть? Робби стучит по темечку (или не по нему), так, на всякий случай. Чтобы не забыться в где-нибудь-нигде. Что-то есть такое. Что-то подозрительно и опять же до ломки знакомое: её назвали Пасификой? Девочкой-океаном полна голова (и дурманом полна синтетическим, полулегальным). Сегодня всё какое-то недо-то-что-нужно. Робби Ви радуется, представляя себе фракталы, которых до этого никогдашеньки не видел. И ползёт до ванной комнаты, вдыхая грязь из-под носков с ковра старого. Давненько такого не бывало. Да где бы то ни было, всё зашибись. Дрип-дроп. На четвереньках почти что в ванную — а там капелька ржавчины из крана разползается в воздухе на три таких же. Даже какая-то красота в этом особенная имеется; не зря созерцал Робби Ви, когда музыку-то писал. Писал нотками по струнам из рук (чтобы потом напевать в продавленной машине хрен-знамо-какого-друга). А теперь дрип-дропом по мозгам знатно чечётит. Скопом мурашки в поисках почесаться лезут и лезут по спине холодненьким. Холодненькое стекает льдинками по спине, в штаны — там, где копчик, и дальше. Немного отрезвляет; но ненадолго. Капельки ржавые разлетаются и рвутся на мелкотню, на частички мелкие, раскрываясь белыми лепестками дурно пахнущих роз, с уже пожамканными краями. Пока ползёт, замечает часы на стене: двенадцать двенадцать дня. Робби смотрит на водосточные трубы. Он бы сыграл на них, но, к сожалению, руки настроены вибрировать на гитару. Душик. Душик, миленький. Спасёт? Смоет или не поможет? И снова дрип-дроп, как же.

***

Он стоит под струями; всё пришло в норму. Абсолютно нормальным стало всё кругом (даже руки не трясутся), всё в порядке полном, всё как обычно. И сейчас Робби просто решил искупаться. Почему и нет? Вода нереально помогает почувствовать себя живым человеком, понять, что ты ещё можешь функционировать, как живое существо. Как существо биологическое. А не превращаться в гнильный овощ с червяками, пожирающими изнутри (больно, это, мать вашу, больно). У Робби, действительно, всё зашибись. Ну и кто там скажет, что он вечно принимает? Ничего подобного, Валентино послушный ребёнок. Мама всегда говорит — плохо. И мама получает ответ: — Ага. Ага-ага. Ага. Ага-ага. Ага. Ага-ага. Ага. Ага-ага. Ага. И вечный повтор. Или аллитерация, или какие-то другие термины. Что бы посложнее придумать в этот раз? Пронеси, Авва Отче, чашу в этот раз. Так сойдёт. Сойдёт. С полки пирожок бери. Ты избавился. Не пойдёшь на подмостки. Сойдёшь. Робби ставит руки под душ; Робби не хочет их умывать, ибо… Стук по дну ванной. Кто там? — Это я, утопающая. Наверное, это верная мысль: спасение утопающих — дело рук самих утопающих. Но тут звоночек — а вдруг это знак свыше? Может, это типа… предзнаменование? Окей. Где подписать? Кому бумажки отдать. Кажется, не всех печатей достаёт. И тогда он отвечает полушёпотом, убирая руки из-под душа: — Спасать надо. Стук по дну. — Надо. Я же такая же, как ты. Идентичная. — Мы… Сейчас осознание бьёт по голове наковальней, как в старых мультфильмах про ту тупую курицу в пустыне. А ещё на струнах кто-то снова перебирает четыре раза по три в его голове; это слышится отголоском чего-то знакомого, чего-то отдалённо знакомого… Что это? Никак не вспомнить. Стук по дну ванны. По фаянсу. И тут — оп! — разверзлась нора, провалился Робби. И увидел наплаканное море. Всё абсолютно нормально. Это же… Это реальный мир? Или это фантазия?

***

— Не кажется ли тебе, что там всё слишком слащаво? Нам нужен новый мир, новые возможности. Согласен? — спрашивает курящая девчонка с глазами-вишнями. — А я в такие игры не играю. — Не спросишь, кто я? — дымит паровозом попутным какому-нибудь лоху; а Робби вовсе не по пути, он в него так не хочет садиться. — Ну, я же отвечу и так. Кружит дымовая завеса минутами расслабления и радости. И, как ни странно, от него не давишься, слишком сладок и карамелен он. — Я не угадывать пришёл. — С чего ты взял, что ты пришёл? А не я, к примеру, тебя притащила, — тянет что-то за собой в темноте, скрипит этим по полу. А пол уже полусухой. И Робби удивляться не успевает, куда деваются эти вещи вокруг него. Куда вообще все пропали? И ещё кто-то знакомый… Кто-то такой знакомый, тёплый, понятный… — Потому что да, ничего не знаю. И не понимаю, — почти отхаркивает слоги в прогорклый воздух. А щелчки зажигалки становятся всё звонче. — Мои соболезнования…[1] — Что ты сказала? — неожиданно по виску ударяет недознание-недопонимание призраком, лёгеньким пёрышком.  — Я разделю горе с твоей семьёй, откупорю новую бутылку… — начинается беснопение[2]. Такое тихое, акапелла; жутчайшие ноты из мозжечка вырывает и в душу вкладывает. Робби перестаёт улавливать дым, пытаясь руками дотронуться до сути.  — Я приду на поминки, одетая во всё чёрное и позову тебя по имени, вот только ты не ответишь. Я подарю цветок твоей матери и попрощаюсь. Потому что, родной, для меня ты умер, [1] — а голос-то красивый. И где-то он его уже слышал. Надо же. — Пасифика Нортвест решила податься в кабарешные певички? — усмешка кривит привычные рамки сарказма. — А твоими руками гитару можно насиловать во все дыры. — Она там одна, да будет известно. Резонатором кличут. Щёлк-щёлк-щёлк. — И всё же… мои соболезнования, прелестный мальчик. Щёлк зажигалки совпадает с щёлком света в зале. И, кажется, границы у пола стёрты. Как и ноги сейчас будут.

***

Нога полусогнута в колене, поза статичная. Ох, как же шикарно! Настрой — хоть картину пиши. Сейчас-сейчас. Чувствуется протянутая рука — она правая. Поворот — левая. Со спины — красавец; чёлка чуть мешает присесть-повернуться, опереться рукой о пол. Мокро. Раз-два-три. Пересчитать рёбра руками. Но это ни в коем разе на вальс. Танец душевной истерики? Переставить ногу, провести рукой по сырому, эффектно встать. Бах! Руки у шеи, сжимают так, словно душат. Согнуть, шаг… щелчок! Согнуть. Шаг. Щелчок! Присесть, провернуть руки, сложить их — я призадумался. К голове ладонями — ах, незадача. К небу, к потолку… к Богу? Опустить руки. Вперёд рукой — завести ноги крестообразно; красиво так, резко. Вода плещется, на штанах остаётся капельками смолы вымоченной. Проскользить. Плечами. Резануть туфлями. Переступаниями запутаться в себе на мгновение лишь, а затем волною волнение меж рёбер на место вернуть. Аннарасуманара запястьями и пальцами — это же так великолепно. Как и рука у лба. Стряхнуть пот, стряхнуть все проблемы, стряхнуть себя из этой дурацкой жизни. И два шага назад при этом. А Пасифика смотрит. Наблюдает хищно. И в такт зажигалкой — щёлк-щёлк. Водные струи под его плавными движениями и опусканиями на колени поют похоронный марш, выкладывая воздушную прозрачную дорожку, каплями оседая на впалых болезненных щёках. И, может быть, зигзагообразная поступь ему тоже снится? Нет такого оружие, впрочем, способного разбудить его сейчас. И Пасифика — уверен — ему тоже снится. Целостно и полностью ненастоящая. Ведь у неё не было чёрных волос? — Танцуй. Он и так сгибается и разгибается пополам, как фолиант старинный. Ноги жгут лакированный паркет. И вот теперь — вода исчезла. Даже если это сон, то просыпаться не имеет смысла. В реальности намного хуже. И нет щелчков, что так подбадривают. — Мои соболезнования… Если бы он знал её номер, он бы уже сделал её своей. Но такие девушки, как Пасифика Нортвест, не щёлкают зажигалкой перед танцующими шизоидами. И потому, волнами исходя, доходя до танцевальной истерии, выплёскивая густоэмоции из себя, Робби падает на пол в позе зародыша. — Потому что ты мёртв для меня… Предоргазменное воспоминание: стук её каблучков по полу и ненапряжное пение. Робби ни о чём не сожалеет.

***

— С вами Шандра Хименез. Сегодня утром город потрясла ещё одна смерть. Как все знают, в прошлом месяце в местной больнице трагически скончался Грэгори Валентино — хранитель кладбища Гравити Фолз, вместе с женой управлявший Похоронным Бюро Валентино. Его сын, Робби Валентино, умер, как установило следствие, от передозировки наркотиками. По словам Дженис Валентино, Робби ужасно переживал из-за смерти отца… Что-то произошло.