Хлам под рёбрами

Lana Del Rey — Youʼre Gonna Love Me.

Её привезли в это захолустье первого июня и уже-не-вспомнишь-какого года, когда чёрные птицы на деревьях штата Орегон пели как-то слишком-преслишком заунывно. У отца был потрёпанный видок, пахло от него какой-то гарью и дешёвеньким одеколоном на всю машину. Руки на руле тряслись на каждой попутной яме, от которой автомобиль подскакивал, как цирковая собачка, просящая еды за трюк. Присцилла Овертон[1] тряслась так же, как трясся отец. Так же, как тряслась чёртова колымага на четырёх колёсах. В тот день её собирались попросту продать. Кампания по продаже ничуть не провалилась, а прошла успешно, после чего шестнадцатилетняя Присцилла была передана «заботливым» папочкой в руки семейки Нортвестов. Присцилла тряслась: и от смеха, и от страха. Продана собственным отцом за кругленькую сумму только потому, что акции его корпорации прогорели на рынке. Пытаться подняться он и не собирался — больно надо. Мать Присциллы умерла, когда девочке было только пять лет — железный кулак, направляющий папу, пропал в гробу из красного дерева на кладбище под барабанящий дождь. Об отце ей любезно посоветовали больше не вспоминать. Как, собственно, Присцилла и поступила. Нортвесты оказались прелестными людьми: они игнорировали её, а она — их. Так должно было быть до свадьбы с наследником рода. Престон, как выяснилось, особой теплотой не отличался. Шикарно. Меньше же проблем?

***

Присцилла не могла долго-долго привыкнуть к Гравити Фоллс. Взрощенная на «качественных харчах» девочка вовсе не была предназначена для жизни в таком мелком городишке — ей бы огроменный мегаполис и много купюр в карманах. Так, в общем-то, и было до краха отцовского источника дохода. Нортвесты услужливо хаяли её через дворецкого. Тот, кстати, был лучшей компанией, чем Престон. Присциллу всё устраивало. Всех всё устраивало. И предстоящая свадьба уже не пугала — пока-что-Овертон была готова более, чем полностью к этому событию. Все в городе, как только незнакомка заявилась, прознали, что она — будущая жена юного Престона Нортвеста. Юность на тот момент была относительным понятием. Престон был на четыре года старше её, у него был другой круг интересов, друзей, и его хобби абсолютно не совпадали с «развлекаловкой» Присциллы. Как его, спрашивается, могла заинтересовать навязанная невестушка, которая-то и на вид ещё ребёнком была? А Присцилла нашла себе коротенькое развлечение в этом провинциальном городишке: рослый и для неё уже-старый-господи-зачем-он-тебе владелец Смертельной, на тот момент, Хибары. Стэн Пайнс. Мужчина, который ей в отцы годится. Присцилла никогда не замечала за собой тяги к представителям мужского пола вообще до Стэна. Просто потому что… ну зачем ей нужны были парни при деньгах и не-тупых (что редкость для её положения) подругах? Её не прельщали ни мокрые и вязкие поцелуи, о которых только и болтали те же подруги, ни статус предполагаемых ухажёров. Ей было до лампочки по одной простой причине: мама когда-то говорила, что нужно «держать лицо». Так Присцилла и старалась поступать. Женщина — это марка. Точно такая же, как обёртка дорогого вина с пометочкой «Moёt»[2]. Женщина — оплот семьи. И пускай мужчины уверены в обратном — семейство всё равно по жене судят, как ни крути. Но в то лето, в одну-единственную неделю (может, конечно, и две), в ту знойную жару, стоя с ванильно-шоколадным рожком в руке, Присцилла захотела стать одной из тех девушек-простушек. Как та, рыжая, живущая со своим муженьком-дровосеком на опушке. Присцилле хотелось жить, скакать, радоваться. Ей всего шестнадцать. Ему всего-то за сорок пять. И ничего серьёзного произойти не могло. Так зачем тогда отказывать себе в удовольствии?

***

Стэн Пайнс красив по-своему, у него странное чувство юмора, но ничего, а ещё он умеет развлекать людей, — так Овертон себя успокаивала. Ходила тайком от вездесущего Престона на экскурсии в Хибару, закутанная с ног до головы. Запакованная в дорогущую золотую обёртку. Иногда ей казалось, что и кровь у неё золотая. Слишком рьяно от неё откупались деньжатами Нортвесты. А Престон так вообще сувал пачки купюр под нос, целый ворох, приговаривая: «Иди, прогуляйся, мелкая». Мелкая — вот кем она была для него тогда. Всего лишь маленькая глупенькая Присцилла с ногами от ушей, которая никогда в жизни не заметит, что он заглядывается на своих приятелей-парней не очень-то дружеским взглядом. Ну конечно же. Конечно. Боже ж ты мой! Присцилле в поместье хотелось воскликнуть именно что-то в духе… Но потом она осекалась. Однако же мысли роились постоянно: какого чёрта Господь дал ей мозг, если у неё даже права нет им воспользоваться? Восторженные вздохи туристов в доме Стэна Пайнса смешивались с её собственными. Она же не дура. Она понимала, что всё в Хибаре — подделка, при том не шибко качественная. Но не дурой быть — себе могилу рыть. В мире, в который её выбросили в день рождения — в мире пафоса, высоких речей и дежурных улыбок, спрятанных за блеском дорогих бриллиантов.

***

Присцилла однажды с ним даже заговорила. Аккуратно, тихо, оставшись наедине с ним после очередной экскурсии. Мужчина считал деньги — ничего удивительного, обычная картина. Стэн Пайнс, как бы сказал присциллин бывший учитель по искусству, отличный живой холст — и характер, и пороки видно. — Я бы хотела с вами поговорить о… — начала было девушка. Хотя в душе ещё считала себя девчонкой. Да ей месяц назад было пятнадцать, о чём речь! А на самом деле, она и не знала, как подступиться к Стэну. Он смотрел искоса, а купюры в его руках точно карты шелестели. Шулер из него вышел бы великолепный. — Иди домой, девочка. Я тебе в отцы гожусь. Зря трёшься, — Стэн прицокнул, складывая наличку в кассу. — Думала, я слепой? — Я не… — У меня в этой лачуге валерьянкой не мазано. Возвращайся к своему женишку. А то как кошка приблудившаяся. Не дело это, такой хорошенькой к большим дядям по утрам и вечерам таскаться. Если кто заметит, сразу заговорят об этом. То, что ты в эти платки укуталась тебе форы не даёт — я наблюдательный. Иди-иди, — мужчина помахал рукой в сторону выхода из лавки, даже не глядя на оцепеневшую Присциллу. — И лучше б тебе не возвращаться. Мозги же на месте, верно? После такой тирады он просто развернулся и ушёл, напоследок предупредив, что через пять минут вернётся и проверит, смылась ли она. Присцилле нечего было сказать. Присциллу раскусили, как только она раскрыла рот. Может Господь верно поступил, что не дал ей ни разу при противоположном поле воспользоваться теми самыми мозгами? В тот день Присцилла стала сомневаться, что кому-то вообще есть дело до девичьего ума. Её ума — в том числе. Зачем стараться и разыгрывать из себя умную холодность? Присцилла Овертон просто просчиталась и перепутала. Стэн Пайнс стал каким-то собирательным образом того, чего она при первой встрече не увидела в Престоне. И поделом, раз не разглядела мёртвый номер. И на что надеялась только? …выбегая из Хибары, сбивая каблуки и собственную гордость, Присцилла внутренне кричала: «Вы все меня полюбите. Все. Все вы. И подавитесь этим». В пугающем нортвестском поместье, вверх по тропинке от памятника основателю, её ждал будущий муж. И с ним, решила она, мозг уж точно не понадобится.