Хлам под рёбрами

I Don’t Know How But They Found Me — Modern Day Cain.

Танцуй. Танцуй. Достаточно.

Мужчина перед ним отплясывал так, будто это его последний день, так, будто он скоро умрёт, свалится прямо здесь, упадёт без чувств или сгинет в один миг с танцплощадки. Престону подумалось: о боже, ещё один городской сумасшедший в пару к МакГакету появился. Его движения, его пытающиеся отбить деревянные подмостки пятки, его пальцы, то и дело взъерошивающие волосы с проглядывающей — первой ли? — сединой — как же это напоминало ему о себе в тот воскресный вечер месяц назад, в баре. Престона не радовало, что ему подсунули какую-то безымянную невесту. Совсем. И тогда он надрался примерно так же, как этот… Как его там? Имя — никак не вспомнить, язык не хочет поворачиваться. — Пайнс! Стэн Пайнс! — кто-то из его приятелей пытался выкричать это имя ему прямо под черепную коробку, забить всего два слова, как гвозди с крупной шляпкой, чтобы отложились надолго. Впечатать так, чтобы подпевающий песне Элвиса, покачивающийся от какого-нибудь дешёвого ликёра или вискаря мужик ему покоя не давал. Лет так двадцать, наверное.

Потрясение сегодняшнего дня, Всё в огне, Ты — выдающийся образец современного Каина С безупречным стилем.

— Странно вы поёте, — Престону никогда не было так неловко, на самом деле. С чего бы, скажите? Он никогда не общался ни с кем, кроме Марка, Тайлера и Артура после переезда пару лет назад в это захолустье. Эти парни-подлизы были единственными, кто его интересовал. И вообще парни. Во всех этих ваших грёбанных смыслах. — Странно ставишь вопросы, — кинул мужчина, спускаясь с ярмарочной сцены по хлипким и грязным от того, что какой-то нерасторопный организатор пролил пунш, ступенькам. — Я не задавал вопросов, — нахмурился Престон, чувствуя, как сзади Марк положил руку на плечо, негромко говоря что-то о том, что у Артура в машине «есть чё-то интересное». — Вы не расслышали, возможно. От собственной учтивости по отношению к этому плебею тошнило. Но Престону — опять же, скажите, почему? — хотелось быть чуточку вежливым. И хотя бы на минутку вспомнить тупые родительские уроки. Где-то что-то начало не сдыхать, а разлагаться. — Расслышал, — Пайнс встал прямо перед ним и встретился взглядом. — Поставь по-другому и договори: вы странно поёте, что у вас стряслось? Престон успел лишь опешить и развернуться на сто восемьдесят градусов, наблюдая за обошедшим его и Марка владельцем Смертельной Хибары. Ему хотелось крикнуть «ну и что же», но… Что за хрень? Он был близко. Слишком близко. Сложно было не почуять. — Нортвест, что это с тобой сегодня? — Марк всегда отличался особым иммунитетом против едких замечаний приятеля. Тот вечер точно не был исключением. Тот-самый-Нортвест стоял с ещё где-то с полминуты. А потом спросил у друга, что так и не убрал руку с его плеча, а лишь сжал сильнее — идеально отутюженная рубашка там точно помнётся — об одном и очень, на тот момент, важном: — Ты почувствовал? — И что же? Я чувствую лишь то, что сейчас мы надерёмся и поедем ко мне, — скучающим тоном произнёс парень за спиной. — Пошли уже, а? Престон тогда громко цокнул, сбросил руку Марка и попёрся, шаркая, к машине Артура. Примерно через десять метров ходьбы он тихонько-тихонько проговорил: — Этот Пайнс… Он трезв, как стекло. От мужика не несло алкоголем. — Что у вас стряслось, Стэн? — вопрос был адресован в вечернюю пустоту.

И вот, ты сделал что-то не так, и тебе нужно прощение От священника и твоей компании. А после ты наколдуешь какую-то ложь, Чтобы красотки послушали тебя.

Он спал с Марком на огромной кровати в ту ночь, потому что предки последнего свалили по делам в Портлэнд на недельку. Он спал с ним тогда, потому что так было легче. Он спал с ним, и, да — Тайлер и Артур, конечно же, всё знали. Но Престону всё ещё нужно было выпить, чтобы быть в состоянии, похожем на тот угар, в котором находился Стэн Пайнс. Престон даже завидовал. Совсем-совсем… много. Пайнс был похож на человека с волей, с оптимистичным пофигизмом, с искрой в глазах. С выбором, каким-никаким. У всех этих людей вокруг него — даже у Марка и Артура с их состоятельными семьями — был выбор. Всегда. У Тайлера — подавно, он ведь из той странной семейки Кьютбайкер, которая совсем не против того, чтобы их шестнадцатилетний пацан рассекал с кучкой отморозков в косухах по опасным шоссе. Хотя Тайлер и реально был странным. Но Престону хотелось быть хотя бы каким-то. А не серым. Не прозрачным. Не чистым холстом для своей насквозь прогнившей семейки. Но в ту ночь единственное, что он мог делать — быть со своим хрен-знает-как-назвать… другом? Марк был тем ещё козлом. Он пользовался тем, что Престон боялся кому-то рассказать о своей тяге к мужчинам. И задушить бы его, честное слово, прямо тогда. Однако в голове безудержно крутилась песня Элвиса. «Ты ничто иное, как охотничий пёс, лаешь всё время. Да ты и кролика ни разу не поймал. И ты не друг мне». — Эй, Нортвест, чего задумался? — спросил уже-не-друг. — Задумался, как бы послать тебя в зад. «Когда они сказали, что ты высочайшего класса. Ха! Это была ложь. Да ты и кролика ни разу не поймал». — И? — вздёрнул брови Марк, сложив руки на груди. Смешной парень с кудряшками. Смешной и вовсе, ни капельки не похожий на него, такого заморочного и пустого Престона. — Ты не друг мне. — Будто когда-то было иначе, — последовал холодный ответ. Возможно. Возможно, было. Но это Стэн Пайнс пел тем вечером у него в мозгу. Не Элвис. И не Марк. Поэтому лёгкому «романтическому» развлечению пришёл закономерный конец. Возможно, было. Возможно — к лучшему, что так оборвалось.

Это тот грех, в котором я Исповедаюсь, чтобы облегчить свою душу От последствий, и всем это известно.

Престону всегда было стыдно кому-то признаться — он обожал танцевать. Но на всех дискотеках — что раньше в родном Вашингтоне, что позже в Гравити Фоллс — оставался стоять в стороне, попивать что-нибудь, сжимая стакан в руке так, что вот-вот — пошёл бы трещинами. Престон Нортвест, ха, диско-танцор? Серьёзно? Ни в жизни. Хватало осознания того, что его всегда — лет с двенадцати — привлекали лишь парни, а скоро ему должны были подкатить в этот незаметный на карте штата и страны городок невесту. Да чтобы она провалилась. Какой чёрт дёрнул его родителей перебраться в «родовое гнездо»? Почему им не сиделось в Вашингтоне? В родном сердцу Вашингтоне не было этого пугающего поместья, не было Марка, который стал просто прожигать спину взглядом из разряда «ты сучёнок», не было мужика под сорок… пять? Мужика, который травил девчонкам, женщинам и старушкам какие-то байки, а потом продавал эту же ложь в обмен на хрустящие доллары их парней или муженьков, которые так же разевали рты в Хибаре. Стэн ему нравился — слабо сказать. Он был не таким странным, как Тайлер и не таким уж и мудаком, как Марк, и не таким любителем бухнуть, как Артур. Он был… драйвовым, наверное. Грубым, громким, смешным. Таким, каким Престон никогда не станет. Но хотел бы — хоть бы на один день, вечер или ночь. Единственное, что объединяло фамилии Нортвест и Пайнс — жажда денег. Жажда жить красиво. Желание быть обеспеченным всю свою — никчёмную — жизнь. Престону передалось с молоком матери, а Стэну — от хреновой жизни. Жизни, которую Престон услышал во всех её тёмных красках спустя полгода после танцев на ярмарке. Тогда Пайнс был по-настоящему в угаре. Пьяном. Благослови палёный виски Господь, если Он существует.

Моральные возражения Против чего-то богохульного. О, но самые глубокие убеждения — Самые мрачные. Небольшая ремиссия для раздутого тщеславия.

Престон пришёл душным жарким вечером тридцать первого мая того-самого-года, когда Стэн был готов запирать дверь — рабочий день был закончен, посетители разошлись, а мужчину ждала субботняя любимая мыльная опера. Пайнс не скрыл ни на йоту, что визит Нортвеста его удивил. Парень, в шляпе и тёмных очках, какой-то байкерской кожанке и узких штанах — что за хрень носит нынешняя молодёжь? Но вслух не сказал ни слова. Лишь кивнул подбородком, мол, чего надо. А Престон чувствовал себя даже как-то уверенно в старой куртке отца Тайлера — отдал, за большое спасибо. Уж слишком приглянулась другу — чего бы этого друга не порадовать? Кьютбайкер — спасение всем втюхавшимся богатеньким парням. — Пришёл поставить вопрос по-другому. Правильно, — чётко проговорил юный Нортвест. Ох, да, он репетировал эти слова с непроницаемым лицом перед зеркалом несколько часов перед тем, как заявиться в этот дом. Получилось, вроде бы, не сильно убедительно, но Стэн впустил его. Впустил на порог. Почти втолкнул, после громко хлопая дверью. Лишь после этого Престон выдавил из себя улыбку, развернулся и помахал прихваченной из багажника Артура бутылкой виски и сборниками песен Пресли. — Сворачивай по коридору направо, на кухне закусь есть. И, да, вруби ту, про синие туфли. Проигрыватель в гостиной, она дальше. Престон подумал в тот момент — на долю секунды — что ему кажется, будто что-то с этого выгорит. Даже когда Стэн подошёл и сжал его плечо, встав сзади, дыша в затылок и позвякивая связкой ключей в левой руке. — Не думал, что ты придёшь. Аж что-то не верится, что сам нортвестовский сынок ко мне пожаловал. Но Стэн — не Марк. Гореть не будет. Будет тухнуть. И это Престон прекрасно понимал.

И вот, ты совершил ошибку И клянешься, что не делал этого, Но твой выбор повесил на тебя бремя проклятья. И тогда ты выдумываешь историю, Чтобы заставить симпатичных девушек слушать.

— Раз — это из-за денег, два — это ради шоу, на три — приготовься. И начинаем, киска! — горланил Стэн, вращая правой ногой, стоящей на пятке. — Но не наступай на мои синие замшевые ботинки. Делай что угодно, но отвяжись от моих замшевых ботинок, — подпевал мужчине Престон, вращая левой ногой, стоящей на носке. Бешеный темп. Бешеный ритм. Элвис, льющий тот-самый-драйв в уши — это песни не поколения Престона. Это — песни поколения его родителей. Но он готов был потанцевать — о да, детка, сплясать — со Стэном-он-хорош-Пайнсом. Кручения, верчения, шум от их ступней о деревянный пол Хибары — ему это невероятно доставляло. Пока родители не видели его, думали, он ночует у Артура, ему было так хорошо, так кайфово. Ему было плевать, что он надрался с тем, кого недавно про себя звал плебеем и ободранцем. Ему было плевать, когда он крутил вокруг Стэна какие-то эпатажные пируэты. Престон чувствовал себя как никогда раньше — он чувствовал свободу в той гостиной в том доме-что-обман. Пошли в жопу эти (его) Нортвесты — вот что ему думалось в ту ночь. — Можешь сбить меня с ног, наступить на лицо, оклеветать меня на весь мир, — пелось так легко и громогласно. — Делай всё, что хочешь сделать, но нетушки, милая, держись подальше от ботинок. Не наступай на мои синие замшевые ботинки, — подпевалось Стэну Пайнсу в ритме «давки окурков». Было потрясающе. В первый и последний раз в жизни Престона. Хотелось благодарить Пайнса, но почему-то, в дальнейшем, с годами, хвала уходила только Элвису. Почему бы и да? На следующий день ему пришлось встречать свою дурацкую невестушку, поэтому пускай уж так. Первый и последний раз в качестве непокорного сына. Первый. Последний.

Это тот грех, в котором я Исповедаюсь, чтобы облегчить свою душу От последствий, и всем это известно.

…Престону уже за сорок, он произносит высокопарные речи за столом, держит свою жену, одержимую внешностью, на расстоянии, а собственную дочь — на привязи. Престону за сорок, совсем чуть-чуть, он ходит в церковь и фальшиво улыбается, и фальшиво молится, суёт подкупному священнику за пояс на робе почти что пачки с купюрами и — да-да-да — держит лицо. Как учили родители. Насквозь лживые тезисы в глотке, от которых уже двадцать лет хочется блевать. Престону столько же, сколько тогда было старику из нынешней Хижины Чудес. Но иногда, когда Присцилла — глупая, упрямая — и Пасифика — хрупкая, послушная — засыпают, Престон подходит к большому окну в северном крыле поместья и смотрит-смотрит-смотрит. На ярко горящий свет в уже переименованной Хибаре — на чердаке и внизу, там, где всегда был задний вход. Ему заказан путь в это место — ни ногой. Наверное, Стэн уже забыл двадцатилетнего парнишку, наверное, тайны на то и тайны, чтобы быть невероятно заматерелыми. И со временем покрываться пылью в лабиринтах памяти. — Сын мой, у тебя есть что рассказать мне сегодня? Какие грехи тревожат тебя? — как-то истасканно интересуется тот самый священник по воскресеньям. — Один есть. Я вам заплачу, если хотите. Но рассказывать не собираюсь, — резко швыряет в лицо обалдевшему служителю глава семейства Нортвест. — Исповедь считать оконченной? Стэн Пайнс ему давно нравился — не то слово. Спустя столько лет. Во всех этих ваших грёбанных смыслах. — Что у вас стряслось, Стэн? Тогда, на ярмарке? — Отмечал пятнадцатилетие. — Пятнадцатилетие чего? — Его исчезновения. Престон позже купил себе те замшевые синие ботинки из песни. Перестал сильно пить даже по праздникам. И ни разу больше не танцевал твист. Даже наедине с самим собой, когда никто не мог его увидеть. Наверное, в целом и общем, жизнь Престона уже двадцать лет была почти мёдом. Стэнли Пайнс, спасибо ему, умел расставлять всё на свои места. И всегда был очень сильным мужчиной. Этаким образцом современного Каина. Невероятным и выдающимся.

И всем это известно, И всем это известно.