Хлам под рёбрами

Престон Нортвест — человек строгих правил. Всегда холоден, расчётлив, донельзя чопорен и остр, как хорошо заточённый японский нож. На компромиссы идёт редко, равно как и торгуется. С первого взгляда и не скажешь, что за керамической маской почти что равнодушия кроется садист первого ранга. Садисткие замашки, улыбка такая, что все зубы будто вот-вот — и выпадут, трясущиеся от желания что-либо получить широкие ладони — вот какова сущность главы рода Нортвестов. Но не-е-ет. То, что видят окружающие и его вроде-бы-близкие — не совсем полная картина его извращённого мира. У Престона, если быть честным до конца, вообще нет близких. Ни родственников, ни друзей. Он так решил, он сам так распорядился и этим вполне доволен, потому что меньше кровных и прочих уз — меньше головной боли. Но, судьба всё-таки любит давать Престону пинки время от времени. Первым пинком было объявление его официальным наследником всего состояния семьи, отмытого чужими заматерелыми секретами, кровью и многим чем другим. Престону на тот момент было всего тринадцать. Какая речь о миллионном состоянии в тринадцать-то лет? Престон был лишь мальчуганом, который любил гонять в футбол полуспущенным мячом с соседскими оборванцами. Но когда его обрядили в новенький смокинг, вывели к гостям, перед этим велев улыбаться «на радость всем», мальчик просто не смог противиться. Своему отцу перечить он не посмел. Второй пинок прилетел в виде помолвки с Присциллой — тупоголовой девочкой, чьи родители были нефтяными магнатами загнивающей корпорации. В принципе, Престону было всё равно — эта или какая другая барби с желе вместо мозгов. Его снова поставили перед фактом, и поэтому, Престон не стал противиться. Всё равно лучшей кандидатуры на пост его жены ему бы не презентовали. Третий пинок был осознанием. Осознанием своей ущербности, своего изъяна, своего рода душевной чумы. Он никогда не любил Присциллу и не полюбил бы, а она прекрасно об этом знала и абсолютно не скандалила по поводу «ох, ты же мой муж, обрати на меня внимание». Их союз — чисто символичен. Присциллу не волнует ничего, кроме денег. Даже секс её так не прельщает, как зелёные бумажки, что летят в её карманы с лёгкой руки Престона. Они заключили негласный договор. Договор на деньгах. И как раз этими самыми деньгами Престон окунается во всю свою внутреннюю грязь каждую неделю, ночью. Присцилла его никогда не спрашивает — куда он, зачем. Она и так знает и просто дежурно чмокает его в губы своими, чёрт знает сколько раз переделанными. А он уже привык и даже не морщится от такого странного проявления заботы. Супруги, однако же. Престон заваливается в гараж полусонный, пропахший недавно распитым в собственном кабинете виски, щёлкает на кнопочку на ключах и садится в тонированную дорогую машину, которая даже ночью слепит своим блеском, несмотря на чёрный цвет. Он тихо выезжает — не дай бог, Пасифика проснётся от шума мотора под окнами! — и теперь несётся по пустующей дороге, через город, проезжает лесополосу и почти пролетает табличку с надписью «Розмари Роуд». Розмари Роуд — неприметный, серый городишко в двадцати минутах езды от Гравити Фоллс по северной дороге. Такое симпатичное название — и такая клоака открывается, когда ходишь по старым улицам этого богом забытого места. Тут живут лишь мёртвые люди. Мёртвые, но по какой-то непонятной причине всё ещё дышащие и прямоходящие, всё ещё говорящие и зарабатывающие нелегально на наркотиках, проституции и блошиных рыночках, которые открываются каждую субботу. Живут так, как знают, потому что по-другому — ну никак, ну совсем туго. И копы тут, видимо, продажные или их и нет в помине… А с виду такой вот мини-Гравити Фоллс, не скажешь ничего дурного. Престон паркуется у до боли знакомого обшарпанного местами синего здания с вывеской, на которой и названия-то уже не видно. Мужчина быстро выбирается из машины, блокирует двери и заходит внутрь, взмахивая полами дорогого серого плаща. Весной в Орегоне достаточно прохладно. На входе его встречает приземистая пухленькая женщина, ахает, как только видит его лицо, которое Престон открывает, сняв тёмные очки, с возгласом «проходите-проходите» плетётся к ресепшену, достаёт из-под стойки какие-то бумаги и начинает щёлкать взятой из кармана блузки красной ручкой. Престон спокойно стоит и ждёт, пока хозяйка разберётся с кое-какими неувязками договора о неразглашении. Кстати, это нововведение принёс в их заведение сам Нортвест. Ему не нужны лишние слухи, он всё же публичная личность. Когда хозяйка всё закачивает, Престон смотрит прямо в её выцветшие болотные глаза и спокойно говорит: — Мне Альфреда. Хозяйка похабно ухмыляется и обнажает ряд ровёхоньких зубов: — Он вас уже заждался. Пройдёте в номер или подождёте внизу? — В номер, — отрывисто отвечает Престон. Женщина тут же разворачивается направо, к небольшой лестнице. Когда Престон поднимается за ней следом, ступеньки жалобно скрипят, а носки его дорогих туфель цепляются за облезшую краску на половицах. Но Нортвеста это сейчас мало волнует, он за другим сюда заявился Они походят к двери номера 206, и хозяйка открывает её с помощью увесистой связки ключей. Как она каждый раз находит нужный — для Престона до сих пор загадка. Мужчина проходит в номер и сразу же принимается стаскивать плащ, бросая его на продавленное жёлтое кресло. Престон проходит к кровати и усаживается на самый край. Хозяйка немного мнётся у порога, говоря: — Потерпите немного. Мы подготовим его. Престон молчит, ему абсолютно не хочется разговаривать с этой бабёнкой. Впрочем, та достаточно быстро ретируется и прикрывает дверь. Глава рода Нортвест осматривает комнату: кресло в углу, куда он кинул плащ, парочка таких же продавленных пуфиков рядом, голубые (как символично) обои на стенах, — кстати, похоже клеили не так давно — светильники на тумбочках по сторонам от кровати и, собственно, само «ложе», где каждую неделю клиенты дерут шлюх, которых им предоставили, во всех позах. Престон — человек строгих правил. Но это не мешает ему трахать симпатичных пареньков. Точнее, чаще всего — Альфреда, предел мечтаний всякого педика. Престон смотрит в окно, что слева, и видит раскачивающиеся от ветра тёмные макушки сосен. Сосны — они такие, зимой и летом — одним цветом. А ещё их любят изображать на майках, штанах, кепках… О да, тот мальчишка носит такую, голубую. А Престон за ним часте-е-енько наблюдает. С того самого дня, с той самой сорванной злосчастным призраком вечеринки. Диппер Пайнс — такой обаятельный мальчишка. Дерзкий, очень симпатичный, но… несовершеннолетний. Престон мог бы купить его как Альфреда, за деньги, если бы не чёртов возраст, что так мешает ему подступиться к тому, о ком щебечет его ненаглядная дочь. Он хочет его, хочет этого мелкого выродка Пайнса до лома в костях и скрипа в зубах, хочет настолько сильно, что снимает стресс на шлюхе. В дверь тихо стучатся. Проститутка готова. — Да, — откликается Престон и переводит взгляд на дверь. Из-за неё показывается макушка с торчащими во всю сторону вихрами. — Здравствуйте, мистер Нортвест. Парень прикрывает дверь и предстаёт взору мужчины. Парнишка каждой чёрточкой, каждым телодвижением — ну просто копия престоновских грёз. Когда Нортвест сюда впервые приехал, он даже не поверил, сначала, своим глазам. Он не мог поверить, что Альфред — не мелкий Пайнс. Альфред даже улыбается так же, как этот юный недоохотник за призраками и прочей нечистью. И Престону это ужасно нравится. Ужасно. — Сегодня я приехал на час позже. Тебе придётся делать всё быстрее, — говорит Престон, тем самым давая Альфреду понять, что никаких прелюдий сегодня не будет. Альфред улавливает всё с первого раза, сразу же проходит к кровати и опускается на колени у ног Нортвеста. Парень прекрасно осведомлён о желаниях клиента. Он знает и про Диппера, и про странные сексуальные пристрастия. Но паренёк терпит, потому что ему за это платят. И он старается хорошо отрабатывать. Более взрослая копия Диппера быстро расправляется с пряжкой на брюках и заевшей от стояка молнией, вытаскивая уже набухший член из чёрных хлопковых трусов. Альфред не против, когда Престон хватает его за загривок, заставляя глубоко заглатывать, не против, что он называет его «милым мальчиком», не против, что шепчет не его, Альфреда, имя. Это даже немного весело — трахаться с богатеньким педофилом. Престон не разменивается на ласки, вскоре хватая парня за грудки и буквально швыряя на кровать. Нортвест быстро, грубо начинает сдирать с Альфреда одежду — на кой-чёрт шлюхе одежда? Ему нравится бить его по лицу, ему нравится слушать его короткие вскрики, нравится называть его Диппером Пайнсом. Его безумие вскрывается здесь, в этом обшарпанном борделе. Там, где никто-никто не узнает. Там, где, в принципе, можно. Альфред послушен, как дрессированный пёс, и гибок, как кошка. Дикая кошка, которой так не терпится поцапаться. Престон входит в тугое отвестие паренька без какой-либо смазки. Альфред утыкается лбом в красное покрывало на кровати, сжимая его в кулаках. Мистер Нортвест любит, когда узко. Очень узко. Мужчина сверху Альфреда вбивается в его зад резкими толчками, хватая парнишку за волосы, обцеловывая тонкую шею, так приятно пахнущую лёгким парфюмом. У них — ничего общего, кроме одного такого фактора. Кроме Диппера Пайнса. Престон кончает, гулко выдыхая, а Альфреда так трясёт, будто у него озноб. Но мистеру Нортвесту понравилось, что главное. Остальные ньюансы их секса — мелочи. Альфред знает, что Престон будет приходить сюда, пока он будет здесь работать, пока будет продавать себя за сотни долларов в час. Пока Альфред здесь, тому маленькому мальчику, которого вихрастый парень и не видел, ничего не грозит. Спи спокойно, Диппер Пайнс. Пока есть затхлые бордели, готовые продавать своё тело пареньки и дорога к северу от Гравити Фоллс — ты в безопасности.