Узнать попробовать забыть

— Что ты читаешь? — спрашивает мужчина. Он пролежал на кровати около двадцати минут, хотя ему кажется, что прошло уже несколько часов. — Преступление и наказание. -Достоевский, если не ошибаюсь? — Правильно. Ты читал? — Да, еще до войны. Хорошая книга. — Если тебе такие нравятся. — Русская классика — своеобразная вещь. — И далеко не для всех, — она откладывает книгу, и их взгляды на секунду встречаются, после чего агент Романофф поудобнее устраивается на оттоманке и немного съезжает вниз, так, что он не может видеть её глаз. — И что еще ты читал? — спрашивает Наташа, и уголки её губ чуть приподнимаются, один по-обыкновению чуть выше другого. — Достоевский, Толстой… — В оригинале они куда лучше. Что из Толстого? — Война и мир. — Предсказуемо. И, наверное, как все мальчишки, перелистывал страницы, чтобы быстрее дойти до военных действий. Капитан не отвечает, но Наташа слышит тихий смешок и понимает, что права. — На самом деле я читал роман несколько раз. — Серьезно? — Каждый раз, перечитывая, обнаруживаешь что-то новое, то, что не заметил в прошлый раз. — У меня на эту книгу не хватает времени. — Что ты имеешь в виду? — Каждый раз начинаю читать и не могу закончить, а, возвращаясь снова, всегда начинаю сначала. Больше тома никогда не прочитывала. Так что, можно сказать, что это моя любимая книга. — Книги — одна из самых полезных вещей на земле. — Кроме оружия, — шутит она.  — Без шуток. После того, как меня… разморозили, у меня было какое-то время, до того, как Фьюри собрал Мстителей. Изменившийся мир показался мне странным. Я мало что мог понять среди новых технологий и всего прочего. Что уже говорить о том, что я проспал «холодную войну», развал Советского Союза… — Мэрилин Монро и  сухой закон. — … и еще семьдесят пять лет истории, — поправляет он, снова игнорируя её шутку, и тихо добавляет:  — И свою жизнь. Так что я начал читать… историю в основном. Мне нужно было знать, как закончилась война. С книгами пришло и осознание того, что мир изменился, и со временем я принял это. — Там не будет книги и для меня? — Спрашивает он после небольшой паузы. — Там нет ничего на английском. Русская классика в оригинале, немного Диккенса. — Тогда мне нужен карандаш и бумага. Несколько секунд — и мужчина уже стоит возле письменного стола. Они не заметили его сразу, так как увидеть стол можно, только оказавшись в комнате. Он стоит у самой стены и на него лишь немного попадает свет торшера. Письменные принадлежности он находит быстро: они хаотично разбросаны по столу. Из них мужчина выбирает самый острый карандаш. Затем он разгребает беспорядок — книги и многочисленные исписанные листы бумаги. Освобождая себе место, ему в голову невольно приходит мысль о том, что сейчас он занимает рабочее место писателя. В столе три шуфляды. Две открыты, одна заперта. Капитан может легко вскрыть замок, но не делает этого. Все, что ему нужно, он находит в открытых. Поначалу его движения не смелые. Затем рука начинает привыкать, и вскоре тонкие, почти прозрачные линии, превращаются в  уверенные и мягкие, и постепенно на листе вырисовывается размытый, но без труда узнаваемый силуэт Наташи. *** Так проходит час за часом. Агент Романофф не покидает оттоманку, Капитан рисует. На какое-то время он забывает обо всем, так захватывает его старое хобби. Рисунок получается красочным, несмотря на наличие всего одного цвета. Он, то и дело, откидывается на стуле, на несколько секунд останавливаясь, чтобы кинуть короткий, незаметный взгляд в сторону девушки, что так изящно расположилась на оттоманке и читает книгу. Мужчина умело играет с оттенками, создает тени, от растушевок его руки в грифеле. Карандаш то исписывается, то ломается, и тогда Капитану приходится идти на кухню и снова, и снова точить его. Он останавливается лишь тогда, когда рисунок почти закончен и придирчиво всматривается в получившуюся картинку. — Я прочла, а ты чем занят? — мужчина вздрагивает от неожиданно раздавшегося голоса за его спиной. Наташа стоит совсем рядом, чтобы видеть её, ему достаточно повернуть голову.  — Стив, это… потрясающе, – то, как восхищенно она произносит его имя снова будоражит. Мужчина не говорит ни слова, когда Наташа берет лист бумаги в руки. Ему приятно и одновременно неловко потому, что его работа так поражает её. И в какой-то момент он наблюдает в ней странную перемену. Перемену, которую, если бы она могла контролировать, никогда бы не допустила. Восхищение сменяет удивление. Она уже не просто смотрит, а пристально разглядывает. Мужчина смотрит на её чуть приоткрытые губы, затем на появившуюся и еле заметную морщинку между бровей. Она будто анализирует что-то. — Подумать не могла, что ты так хорошо рисуешь, — её лицо вдруг становится ясным, и от прежнего настроения не остается и следа. — Разве в моём досье нет информации о том, что я окончил школу искусств? Наташа передает Капитану лист бумаги — и тот кладет его на стол картинкой вниз. — Есть, но там не сказано, насколько ты хорош, — она разводит руками. — Но ты нарисовал меня. Почему? Мужчина снова под прицелом её серо-зеленых глаз, что-то в нём отчаянно не хочет отвечать на её вопрос. Он отводит взгляд, так ему проще сконцентрироваться. У него на губах легкая улыбка, он почти смущен, и все потому, что у него нет ответа. Пытаясь звучать как можно убедительнее, он говорит: «Не знаю. Наверное, ты единственное живое в этой комнате. Себя я бы не смог нарисовать». Наташа все еще смотрит на него, и, в подтверждение своих слов, он пожимает плечами. — Ладно, — говорит она, — я буду кофе, тебе сделать? — Да, спасибо.