Никчёмный

Первое, что заметил Пит, очнувшись, что он не может двигаться. Должно быть, с ним разобрались переродки. Или Катон.  — Китнисс! Китнисс! Она вообще еще жива? Или он все же потерял ее? Он почувствовал, как подступает паника и потом вдруг все стало катиться куда-то в темное небытие. Почему его вообще что-то еще заботит? Открыв глаза в следующий раз, он увидал мужчину. В уме проскочило связанное с ним слово «врач», хотя он и не был уверен отчего оно там засело. - О, мистер Мелларк. Как хорошо, что вы очнулись. Мне понадобится ваша помощь, чтобы все правильно сделать. Не могли бы вы пошевелить большим пальцем ноги, и попытаться выпрямить лодыжку? Пит уставился на него в замешательстве. Человек жестом указал на нижнюю часть тела пациента и, взглянув туда, Пит несколько секунд вообще не мог осознать, что же он там видит. Ноги у него больше не было. Точнее, она заканчивалась сразу после колена. Ни ляжки, ни стопы, вообще. Пустое место там, где раньше была его конечность. Врач все еще что-то вещал, но Пит его уже не слушал. Он не понимал, отчего же сам так сильно удивился. Жгут перекрывал ток крови много часов подряд. Шансов, что его нога после такого никуда не денется, конечно же, не оставалась. Но глубоко в душе он отчего-то верил, что капитолийские доктора все равно найдут волшебный способ все исправить. Как же он был наивен.  — Китнисс, — вдруг судорожно выдохнул он. Как он мог о ней забыть? С ней все нормально? Врач заткнулся и воззрился на него.  — О, мисс Эвердин в полном порядке, — на его явно подкорректированных хирургом правильных чертах лица на миг мелькнуло отвращение, — Нам все еще приходится держать ее на успокоительном. Она ужасно нерационально повела себя, когда ее забирали с арены, — его снисходительная улыбка быстро вернулась на место. — Надеюсь, с вашей стороны мы можем рассчитывать на более адекватное поведение. Ведь, несмотря на ваше происхождение, теперь вы все же победитель. Пит так и не понял, как на это реагировать, так что решил вообще не обращать внимания. Китнисс в безопасности. Жива. Все остальное значения не имело. Несмотря на свое оцепенение, он следовал указаниям врача всячески двигать свой уже не существующей ногой, пока этот человек нажимал на кнопки плоского устройства у себя в руках.  — Пока достаточно. Еще несколько подобных сеансов, и мы идеально подгоним к вам эту усовершенствованную конечность. Вы рады? — Чему он должен радоваться? Вообще возможности передвигаться на ногах, пусть и не настоящих? Пит лишь тупо кивнул. Врач же продолжил беспечно щебетать:  — Я думаю, вы останетесь довольны своей новой ногой. Даже уверен, что через год вы сами поспешите к нам, чтобы вторую так же усовершенствовать. Конечно, я мог бы вам сразу подобрать подходящую пару, но ваш ментор счел, что вы сначала захотите как следует об этом поразмыслить. Порой я никак не могу понять вас, народ из Дистриктов. Пит глядел на пальцы своей уцелевшей ноги. Шевелил ими. Они все еще были розовыми и живыми. К счастью, врач не стал дожидаться от него ответа и просто вышел, все еще покачивая головой в знак неодобрения эксцентричности этих людей из Дистриктов. Пит посмотрел на то, что заменило ему другую ногу. Там, где прежде была его голень, теперь был виден странный металлический стержень. Он был теплым или, по крайней мере, не холоднее температуры тела. Не так уж плохо, раз теперь эта штука стала частью его самого. Он знал, что должен радоваться. Еще бы, выбрался живым с арены. Вместе с Китнисс. Ему приделали новую ногу, и вроде, не хуже той, с которой он родился. Но собственной ноги у него больше не было. Он не должен был плакать. Теперь он был победителем. Он выжил на арене. Он выжил, а еще двадцать два трибута - нет. Он не должен был плакать как дитя. Он так нуждался сейчас в Китнисс. Или в Хеймитче, или же в Порции, хотя бы в Эффи. В ком-то… кому было до него дело. Почему же он до сих пор один? Может быть, они не хотят его видеть теперь, когда он стал калекой. Если уж он был никчёмным прежде, каков же он теперь? Никчёмный, но со знаком минус? Пит подтянул к себе колени и плакал, да так в итоге и заснул в слезах. Новая нога через пару дней заработала почти нормально. И вслед за этим к нему почти сразу прибыла команда подготовки, чтобы помочь ему одеться. Они были в таком восторге, что им, в конце концов, позволили его увидеть. Неужели их всех просто к нему не подпускали? У него не было шанса обдумать эту мысль как следует. Он и не подумал, что такое возможно. Как только он был готов, его усадили в кресло на колесах и покатили в холл, где его уже ждали Хеймитч, Эффи и Порция. Пит боролся со своей новой ногой, чтобы заставить ее слушаться. Она не поддавалась. До этого он умудрился сделать несколько неровных шагов, но теперь она как будто перестала отвечать на его сигналы. Хеймитч подхватил его, когда Пит стал падать, и сжал в крепком объятии. А потом Эффи плакала, Порция его обнимала и говорила что-то об изящной трости. Им все еще было до него дело. Пит чувствовал, как на глаза снова наворачиваются слезы, и сделал все, чтобы они не потекли. Со слезами было покончено.  — Китнисс? — Хеймитч улыбнулся и погладил его по плечу.  — Она в порядке. Спрашивала о тебе. Они просто хотят, чтобы теперь вы снова встретились прямо в эфире национального телевидения. «Неужели она правда еще не поставила на мне крест, хотя я и калека?» Пит хотел это спросить. Но слова не шли с языка. Лучше ему было не знать, и просто подольше сохранить в памяти то, как она о нем заботилась. На арене он был так уверен, что она его любит. Но воспоминания о том, как она на него смотрела, как касалась, сейчас казались будто чужими, далекими. Он не мог до конца поверить, что действительно был нужен Китнисс Эвердин. Но и не мог не думать о такой возможности. Как и о том, что лучше бы ему, наверное, вообще ее теперь не видеть. Ведь обнаружив, что он стал обрубком человека, она будет испытывать к нему лишь отвращение. Конечно, он все равно ее увидел снова. На глазах у всей страны, никак не меньше. Она прыгнула в его объятья с таким энтузиазмом, что чуть не сбила его с ног. Хваленая «усовершенствованная конечность» еще частенько подводила. Но Пита это вовсе не волновало. В тот миг он мог думать лишь о том, что Китнисс снова с ним, и поражаться, что она до сих пор его не отвергает. Она так тесно с нему прижималась, как будто никогда больше не собиралась отпускать. Он был безоговорочно с ней в этом солидарен. Смотреть длиннющее кино об Играх было мучительно. Ему хватило и того, что он перенес все это в реальности, и пересматривать вместе со всей страной все это совершенно не хотелось. Но были там моменты… Когда Китнисс, забывшись, закричала его имя. Или в самом конце, когда она билась о стекло и плакала из-за него. И у него при взгляде на экран странно скрутило желудок. Во время всего Банкета Победителей Китнисс держала его руку мертвой хваткой. Он не возражал. Меньше всего ему хотелось сейчас с ней разлучаться. Люди здесь смотрели на них и прикасались с настолько очевидной жадностью, что он был здорово напуган. Но стоило им вернуться в Тренировочный Центр, как их немедля разлучили. И то, что он не мог увидеть Китнисс и убедиться, что с ней все хорошо, заставило его занервничать. Он размышлял над тем, чтобы попытаться прокрасться к ней в комнату, но после передумал это делать. Если бы она хотела его видеть — сама бы и пришла. Она же этого не сделала. И он пытался ничего такого в этом не усмотреть. И только на интервью на следующий день Китнисс узнала всю правду об его искусственной ноге. И он увидел ее взгляд, когда она задрала штанину и увидала мерзкое пластиковое покрытие его «усовершенствованной конечности». Однако в ее глазах он не заметил отвращения, а только чувство вины. И все его сомнения исчезли, когда она к нему прижалась всем телом и спрятала лицо в складках рубашки, как будто только он и мог ее на всем белом свете успокоить. Когда он прижимал ее к себе, он думал, что все еще, возможно, будет хорошо.