Циклопиха и старый козёл

* * * «Драклово дерьмо! Опять у неё горит свет! Да чем она там занимается? Которую ночь не спит нормально». Аберфорт быстро наколдовал Темпус. Из палочки вырвались яркие, как молния, цифры — два часа пятнадцать минут. Это у него уже вошло в привычку: каждый раз, выходя из сыроварни, задирать голову и смотреть на крошечное окошко его бывшей спаленки, в котором последние две недели каждую ночь до трех утра, а то и дольше, горела свеча. И даже его организм как будто подстроился под эту странную потребность: стоять на улице под навесом сыроварни (там, если выглянуть в окошко, человека не увидеть) и наблюдать за тем, как в маленьком окне лениво трепыхаются сполохи огня — то теплые с золотистыми отблесками, то хищно-рубиновые. А сегодня он заметил, как на тонкой полупрозрачной занавеске неистово беснуются жуткие по очертаниям глубокие синие тени: видно, девчонка не сидела на месте, а ходила взад-вперед, может быть, вскакивала, садилась на кровать, вставала, делала еще что-то, Мерлин знает, что... Он понимал, что пора бы в постель, что рано утром ему вставать, и работы немерено: утренняя дойка, после чего нужно отвести козлиную компанию к Визжащей хижине, в лаборатории дел невпроворот, в сыроварне — тоже, да еще и камины не помешало бы растопить. На дворе уже хозяйничал октябрь: ночи становились всё холодней, а по утрам на дворике перед хлевом и сыроварней каждый раз прибавлялся еще один участок пожухлой травы. Заснуть у него никак не получалось. Аберфорт уже битых три часа пытался «устать»: подоил коз, ласково подбодрил на ночь каждую из своих «девочек», после чего аккуратно перелил молоко в глубокие глиняные миски, чтобы к утру на поверхности образовались сливки, поменял старые холсты, которыми были прикрыты крынки, на свежие — кипельно-белые. И, как назло, сна ни в одном глазу. Даже намека на утомление не ощущалось. Это плохо. Это значит, опять не спать до первых петухов — вертеться на жестком матрасе, вздыхать, думать, прикидывать, соображать, что там затеяла Браун, чем занимается, какими такими мыслями забита её бедовая голова. Раньше, закрыв трактир и переделав все дела, он, едва донеся голову до подушки, отключался почти мгновенно и мирно спал до утра — без сновидений и тяжких дум, а после пробуждения принимался за привычные занятия; сейчас даже три-четыре часа беспокойного полузабытья стали для него роскошью. Если так пойдет дальше, он скукожится в один присест, как и предсказывала Ариана. Всему есть предел, и его выносливости — тоже. Он понимал, что всё, на самом деле, проще пареной репы: достаточно подняться к ней в комнату и выяснить всё у неё самой, почему она не спит в такое позднее время, и чем занимается? Он так бы и сделал, если бы не одно «но». Она изменилась... Нет, она очень изменилась после августовского и сентябрьского полнолуний: стала еще грустней и молчаливей, работу в баре выполняла хоть и по-прежнему старательно, но без столь полюбившегося Аберфорту огонька, что был вначале. А в последнюю неделю он не раз замечал, что после ночи лицо у Браун казалось заплаканным. Конечно, может, ему и в самом деле, это казалось: ведь глаз мог слезиться и от напряжения, от того, что ему одному приходилось выполнять работу еще и за отсутствующий, да и шрамы здорово искажали реальную картину, но чутьё подсказывало Дамблдору, что с Браун творится что-то неладное. Что это за неладности такие, Аберфорт при всём желании не смог бы догадаться. Ну, не общался он с женщинами и уж, тем более, с молоденькими девушками до этого лета так близко, не понимал их, не представлял, что они собой представляют. И как тут гадать о проблемах пигалицы? Может, тоскует по родителям? А может, собралась куда-то далеко, решила жить своей жизнью? А что, подыскала себе работу и размышляет, как поделикатней известить его, что намерена убраться из его трактира восвояси. Недаром, столько сов в последнее время получила. Уж кого-кого, а проклятых птиц, то и дело доставлявших ей какие-то тяжелые посылки, он разглядеть ухитрился. Руки сами собой сжались в кулаки. Сердце забилось часто-часто. И дышать стало больно. Внезапное осознание того, что всё именно так и может случиться, а еще безысходность от невозможности запретить, помешать, остановить, буквально пригвоздили его к месту и в один миг словно лишили всех костей в теле. Каждая мышца ослабла, расквасилась, будто творожная лепешка, отказывалась слушаться. Аберфорт с трудом устоял на ногах, спасибо многолетней выдержке и пронзительной дрожи, натянувшей тело подобно струне. В глазах потемнело. Лишь через какое-то время он пришел в себе и снова с опаской взглянул на окошко, в котором неясной тенью мелькнул силуэт Лаванды. «Нет, так не годится... Нужно пойти к ней и прямо спросить, что у неё на уме. И что она собралась делать дальше. Так честнее и по отношению к ней, и к себе. Что толку прикидывать, все равно её планов не разгадать. Пусть уж сразу... наповал убивает, чем вот так понемногу жариться на медленном огне». Аберфорт еще несколько секунд постоял под навесом, набираясь решимости, после чего снял закапанный козьим молоком фартук, скомкал его в ладонях и, помедлив еще мгновение, направился к Лаванде. * * * Остановившись перед дверью в комнатку, долгие годы служившей ему спальней, Аберфорт перевёл дух и понял, что жутко боится. Боится услышать от этой потрепанной исхудавшей пичуги те роковые слова, что вдруг так ясно и четко проступили в мозгу на улице, под навесом. «Простите, мистер Дамблдор, я ухожу». Вот тогда, в самом деле, пора заканчивать собственное пребывание на этом свете. Потому что впереди ничего не будет. Вообще. Странно, раньше ему никогда такие мысли в голову не приходили. Он спокойно относился к своему одиночеству, если не сказать, затворничеству, делал своё дело, ни на ком не вис, ни у кого ничего не просил. А теперь? Что стало с ним теперь? Какого вонючего дракла происходит? Аберфорт чувствовал, что начинает злиться. На себя, на собственные идиотизм, напитавшийся когда-то, как пиявка кровью, страхами перед материнским гневом и укравший у него лучшие годы, на невозможность что-либо изменить или повлиять на обстоятельства, что так внезапно и с такой болью начали его корёжить, менять его мировоззрение и желания. Проклятье, ну для чего жизнь-дура вначале подкинула ему эту девочку, так похожую на Ариану, а потом вдруг внезапно передумала и решила длить его существование по изначальному замыслу — в одиночестве и без надежд на что-то... феерическое, крышесносное, странно волнующее и потому удивительное. Зачем тогда было всё это: и страдания несчастной пигалицы, и её согласие жить у него, и их непростое притирание друг к другу? Ведь ему казалось, что эта страшная история с Браун случилась неспроста, а, оказывается... опять мимо... Вся жизнь мимо него прошла! Целая. Гребаная. Жизнь. Он чувствовал, как внутри него разрастается гнев — дикий, неуправляемый, тот, что застилает глаза и разъедает жалкие ошметки рассудка. Он, наверное, второй раз в жизни испытывал это болезненно-распирающее ощущение, и это только усиливало страх. Сейчас это был другой страх, не такой как был вначале. Аберфорт ощущал ужас перед тем, что может произойти, если он окажется не в состоянии себя контролировать. В первый раз всё закончилось сломанным носом братца. Чем закончится во второй, он боялся даже подумать. Нет, так дальше продолжаться не может. Он устал всё время быть на взводе, в неведении. Нужно что-то решать с Браун. Убить он её не убьёт... За что, собственно?.. А вот когда она уйдет, подумает, как быстро и безболезненно закончить все свои дела и отправиться к Ариане. Но сперва нужно услышать от неё эти роковые слова, а потом уж решать, что и как. Додумать он не успел: дверь распахнулась и на пороге показалась Лаванда. Такая нелепая, домашняя... В висевшем на ней мешком сером свитере, неизменных джинсах и каких-то тонких полосатых носках. Волосы кое-как прихвачены какой-то тряпкой, вроде ленты. Свет свечи делал её изувеченное лицо поистине страшным. Аберфорт, не ожидая такой засады, отшатнулся назад, непроизвольно выставив вперед ладонь. Браун в первую секунду удивленно вытаращила глаз и чуть-чуть приоткрыла рот, а во вторую — горько усмехнулась и коротко вздохнула. — Мистер Дамблдор, вы что-то хотели? Он перевел дух и тут же мысленно отвесил себе оплеуху за свою реакцию. А вслух спросил: — Ты куда это собралась? Она пожала плечами и подалась чуть назад. В тень, где её уродство было менее заметно. «Волдеморта мне в череп, старому придурку! — мысленно взвыл Аберфорт. — Она ж сообразила, что я испугался в первый момент. Значит, поняла, насколько дела с её лицом плохи. Как бы с собой чего не сделала...» — Никуда. Я просто услышала ваше шмыганье за дверью. Вы что-то хотели? — повторила она. Ну и голос у неё... Вернее, интонации. Аберфорт почувствовал, как у него по спине побежали мурашки. Таким голосом отдают приказания о смертной казни или диктуют завещания в нотариальных конторах. «Наверное, такой голос у людей под Империо», — подумал Аберфорт, делая шаг навстречу Лаванде. Руки у неё опустились и устало повисли вдоль тела. — Да, хотел, — он не знал, что с ним, какие эмоции возобладают в следующую секунду — жалость к ней или ярость от того, что всё летит в тартары. — Я вас слушаю... Он чувствовал, как у него дрожат руки, ноги, постукивают друг о друга зубы, а сердце заходится, словно сумасшедшее. Он прикрыл на секунду глаза и, стараясь не выдать бурю эмоций, бушевавших в нём, неуверенно спросил: — Почему не спишь до сих пор? Юношеская бессонница замучила? Она отошла в сторону и едва уловимым кивком головы пригласила его зайти. Аберфорт сделал шаг в комнату, в которой прожил несколько десятков лет, и оторопел. В комнате витал легкий аромат духов. Тех самых, от которых он потерял разум еще три года назад, в самый первый раз, после стихийного сборища альбусова отряда в «Кабаньей голове», и которые до сих пор действовали на него, как золото на нюхлера. Постель на огромной кровати была застелена очень красивым бельем с вышивкой. Всю мебель девчонка оттерла до блеска. На тумбочке красовалась аккуратная стопка из каких-то книжек и журналов явно маггловского происхождения. На столе — пергамент, чернильница и перо. — Простите, — Лаванда заметила, что он успел оглядеться и, похоже, не слишком раздосадован почти незаметными постороннему глазу изменениями в убранстве своей комнаты, — что приходится жечь ваши свечи, но ночью лучше всего думается, да и днём времени у меня не густо — знаете же, что в баре дел хватает. А прочитать нужно много. И обдумать всё, как следует. «Вот оно... — Аберфорт чувствовал, что вот-вот задохнется от отчаяния. — И что прикажете делать после того, как она это скажет?..» Он трясущимися руками снял очки и прикрыл глаза, на которых вот-вот готовы были закипеть злые, глупые слёзы, совершенно неуместные для человека его возраста и репутации. Потом потер переносицу. Ему позарез нужно было несколько секунд, чтобы взять себя в руки. Лаванда ждала, вопросительно наклонив голову. Наконец, Аберфорт глубоко вздохнул, открыл глаза и водрузил очки обратно. — Ну, и о чем тут думаешь по ночам? Если не секрет, конечно. Браун подняла на него единственный глаз и вслед за ним потерла пальцами лоб со здоровой стороны. — Думаю о том, как заработать денег. Мне нужны деньги, мистер Дамблдор, много денег. Я уже думала над этим в Хогвартсе, пока лежала у мадам Помфри, а сейчас это... знаете... — она запнулась, — в навязчивую идею превратилось. — Что — «это»?! — рявкнул он вдруг со злостью. Лаванда отшатнулась и, скорей всего, скривилась бы, но за несколько месяцев у неё уже выработался условный рефлекс на самозапрет невербального выражения любых сильных эмоций: боль в растерзанных лицевых мышцах после каждой попытки не утихала до самого утра. Аберфорт который уже раз за несколько минут обругал себя про себя последними словами. Но держаться невозмутимо и бесстрастно у него не было никаких сил. «Черт-черт-черт! А ведь ты, старый недоумок, так и, в самом деле, перепугаешь бедолагу. Смотри, как бы она из-за твоих старческих истерик не упорхнула уже утром, куда подальше». — Прости, Браун... Так что ты там говорила о деньгах? И с кем, если не секрет, ты переписываешься? Лаванда пристально взглянула на него. — Да какой уж секрет... С мадам Помфри, мистер Дамблдор. Она по моей просьбе купила мне кое-какие маггловские медицинские журналы. Ведь самой мне в Лондон никак не выбраться с таким лицом. А мне очень нужно. Очень. — С Поппи? — Аберфорт опешил. Он ожидал услышать чьё угодно имя, но только не это. — И что это за журналы? — Говорю же, медицинские. Мадам Помфри объяснила, что никакие магические средства мне не помогут. Ни мази, ни зелья, ни чары. Ничего. Есть одна панацея — слёзы феникса, но они должны быть свежайшими; самым лучшим было бы, если б птичка прямо над раной порыдала. Я знаю, что слезы Фоукса вылечили полностью Гарри Поттера, когда его василиск покалечил. И яд нейтрализовали, и от раны ни следа не осталось. Мне рассказал... — она перевела дыхание, словно называть имя этого человека было для неё сущим мучением, — ...Рон Уизли. Но даже тут опять проблема. У меня раны затянулись полностью, а у Поттера они были открытыми, только что нанесенными. Так что... со мной вообще всё не так, как нужно. А всю жизнь жить с таким лицом не хочется, правда. Вот и хочу попробовать обратиться к маггловским пластическим хирургам. Они занимаются тем, что при помощи операций меняют внешность людей и воссоздают... ну, то есть возвращают приемлемый облик тем, кто потерял его по причине травм. Во время пожара, например. Или автокатастрофы. Я понимаю, что глаз мне вернуть невозможно, но с моим лицом у них, может, что и получится. Я уже придумала, что скажу врачам. Это так маггловские целители называются, — прибавила она поспешно. — И что? — Аберфорт чувствовал, как бушующее в нём пламя понемногу гаснет, а в мозгу наступает просветление. Ему вдруг одновременно захотелось и смеяться, и плакать от облегчения; улыбка сама собой выступила у него на губах и тут же спряталась в бороде. Лаванда удивленно взглянула на него, отметив про себя, что старик сегодня какой-то совсем уж странный: бросается из огня да в полымя — то орёт без причины, то улыбается. Вслух лишь осторожно прибавила: — Скажу почти правду. Что на меня напал хищный зверь, волк... Аберфорт вытаращился на неё во все глаза. — Ну, Браун, ты и... — он положил палочку на стол и запустил в свои длинные волосы пальцы. — С ума сошла, что ли? Какие сейчас волки в лесах Британии? Подумай сама!.. Да и размеры... Думаешь, они дурни там все? Когда эти твои маггловские целители начнут рассматривать рану, сразу же увидят, что волчьими когтями такое не смастеришь! Ручища-то у Сивого была, будь здоров. Не забывай, он же был в человеческом обличье. Иначе твои полнолуния были бы еще хуже. — Так и скажу, — упрямо пробубнила Лаванда сквозь зубы. — Потому что больше сказать нечего. Аберфорт махнул рукой и дал себе зарок подумать над более правдоподобной версией. — И, что, их услуги очень дорого стоят? Лаванда погрустнела. — Очень дорого. Вы представить себе не можете, сколько это стоит в переводе на галеоны. Я уже примерно прикинула, что понадобится не меньше пяти операций: на первой операции — одно иссечение, потом другое, третье... Посмотрите, как шрамы-то располагаются. К тому же внутри уже образовалось приличное количество келоидной ткани... — Что? — Аберфорт почти ошалел от информации, выложенной Браун. А она будто не слышала его вопроса и, находясь на своей волне, продолжала озвучивать собственные выкладки, очевидно для того, чтобы еще раз убедить саму себя, что как таковая косметическая хирургия — не проблема. А вот деньги — очень даже. — ... не меньше двадцати пяти тысяч галеонов. Ну, это нужно для полного приведения лица в порядок. Искусственный глаз, кстати, я тоже присчитала. Аберфорта передёрнуло. — Погоди, Браун... Я правильно понял? Это, что, они тебя резать будут? — Да. А как же без этого? Я уже прочитала не одну статью об операциях такого рода. Даже клинику выбрала, вроде как подходящую, с хорошими рекомендациями. Он нахмурился и покачал головой. — Мало ты настрадалась, дурёха. Для чего еще-то себя мучить? Лаванда отвернулась и часто задышала. — Это уж моё дело. Не хочу всю жизнь прозябать под такой маской. Чтобы люди разглядывали меня, как диковинку, или, того хуже, шарахались, как от чудовища. И вообще... Она умолкла. — Что — вообще? — спросил Аберфорт, чувствуя, что на этот вопрос она не ответит. — Ничего, — ответ был предсказуем. И всё бы ничего, но это «ничего» Лаванда произнесла с такой тоской в голосе, что у него перехватило дыхание. — Ладно, Браун... Ложись спать. Всё равно ничего сейчас не надумаешь, а утром... Она вдруг повернулась и сделала несколько шагов к нему. Остановилась близко-близко. И дышала, по-прежнему, часто-часто. — Мистер Дамблдор... Я понимаю, что и без того обременила вас своим присутствием... И хлопот столько доставляю, но... «Обременила!.. Да если б, не ты, дурочка, что бы я сейчас делал? Доживал кое-как... А из-за тебя, из-за того, что ты есть, я хочу жить. Только не исчезай, умоляю, не исчезай...» Аберфорт опешил и пугливо взглянул на Лаванду, гадая, не произнес ли он вслух эту свою мольбу. Она продолжала стоять перед ним, а её в единственном глазу плескались настолько противоречивые эмоции — и мольба, и сомнения, и неверие, верней, недоверие, и страх, — что он поспешил задать новый вопрос, лишь бы не разочаровывать её. — Что такое? Ты, говори, не бойся. — Я не боюсь, просто совестно уже перед вами. Она... совесть-то, у меня тоже имеется. А что касается моих планов... — она помедлила. — Словом, мне бы в Лондон нужно. У меня там куча дел, а одна я боюсь там показываться. Маггловские полицейские сразу на таких, как я, внимание обращают, мало ли что. Да и дела в основном, щекотливые, и я вполне могу наделать глупостей. Мне бы с гоблинами разобраться, а ещё — с риэлторами. А вы... Вы вообще когда-нибудь имели дело с магглами? Аберфорт лишь крякнул. Какие там магглы! После того, как он поселился здесь, почти никуда носа не казал. Он забыл, как и Гринготтс-то выглядит. Почти все его немудреные сбережения тратились на ингредиенты для исследований безоаров. Но показать Браун, что он совсем одичал? Да ни в жизнь! — С магглами дел не имел, честно признаюсь. Но если мы вдвоем возьмемся, то, думаю, что-нибудь да выйдет, а Браун? — произнес он бодро и уверенно. Лаванда подняла на него взгляд и слабо улыбнулась. По-другому не получилось бы. Потом кивнула. В эту секунду Аберфорту больше всего на свете хотелось прижать её к себе и никуда не отпускать. Просто стоять и чувствовать под руками тепло её кожи. А еще — неповторимый чарующий запах волос. И едва ощущаемые вздрагивания худенького тельца. Всю её, без остатка. Но пока он не мог позволить себе этот порыв. Еще рано. Аберфорт чувствовал это. Сколько они так стояли напротив друг друга, он не мог бы определить даже под страхом Круциатуса. Она первой нарушила молчание. — Так что, мистер Дамблдор, я могу рассчитывать на вас?.. «Конечно, девочка! Можешь! Ты всегда можешь рассчитывать на меня, всегда! Я и не хочу, чтобы ты рассчитывала на кого-то другого». Вслух же он произнес будничным тоном: — Давай так сделаем, Браун. Эту неделю мне нужно быть здесь постоянно. Сыры у меня дозревают, не хочу, чтобы пропали, да и новое молоко поставлено на сливки. А вот в начале следующей недели, когда я закончу тут самое насущное, займемся твоими делами. Ну, что, по рукам? Тут случилось такое... — Мистер Дамблдор! Вы... Вы... Вы — мой ангел хранитель! — выпалила, наконец, Лаванда и, изо всех сил сдерживая улыбку из-за неминуемой боли, сделала шаг навстречу. А после... Она сама обхватила его обеими руками и прижалась к колючему шерстяному жилету здоровой стороной лица. Аберфорт, едва дыша, не смея поверить в то, что такое бывает, осторожно положил руки ей на плечи. — Обнимите меня, мистер Дамблдор, — еле слышно прошептала Лаванда. — Когда вы рядом, я и в самом деле начинаю верить, что у меня всё получится. Его большие сильные ладони скользнули ей на спину. Обоняние жаждало впитать как можно больше этого её запаха — манящего, сводящего с ума, вызывающего дрожь, бередящее нервы желание умереть и тут же воскреснуть. В густых золотистых волосах Лаванды, благоухавших столь щедро и... вкусно, в эту минуту для него сосредоточились все радости мира. Были ли это простые гормоны, или еще что-то неуловимо волшебное, он не знал. И не хотел разбираться. Просто глубоко вздохнул, стараясь до предела наполнить легкие этим ароматом. И запомнить ощущения, вызываемые им, как можно четче. «Этого быть не может!.. Я ж только подумал, и она... Я не хочу так... Она же просто видит во мне защитника и помощника. Что-то вроде отца или деда... Или добренького дядюшки. Я не хочу им быть, не хочу!» — Ладно, Браун, — он с трудом заставил себя вновь положить руки ей на плечи и легонько отодвинул от себя. — Значит, договорились. Она обрадовано ойкнула, после чего вдруг посмотрела на Аберфорта снизу вверх с серьёзной миной. — Мистер Дамблдор, а у вас есть маггловская одежда? Джинсы там, или простой костюм? Может, куртка какая завалялась? И что-нибудь типа ботинок на ноги? Кроссовки, кстати, тоже подойдут. — Маггловская? — он растерялся. Никогда не задумывался, что придется столкнуться с проблемой такого плана. — Отродясь не водилось. Хотя, нет, водилось. В детстве и юности. Когда с родителями сперва в Насыпном нагорье жили, а потом с мамой переехали в Годрикову впадину. Там же магглов хватало, так что без маггловских тряпок никуда. Но это ж сто лет назад было. Мода, как вы, женщины, выражаетесь, изменилась. Да и подрос я здорово с тех времен. — А трансфигурацией хорошо владеете? — Не жалуюсь, — пожал он плечами. — Это у нас фамильное, наверное. Альбус в ней дока был, а я... так, серединка на половинку. — Ладно, — Браун о чем-то задумалась. — Главное, добраться до моей лондонской квартиры. Там у папы... — она горестно вздохнула, — было много не только разных мантий и аврорских тряпок, но и маггловской одежды. Может, найдется то, что вам подойдет. Подгоним по размеру, если что. — Сильно переделывать-то надо? — вдруг спросил Аберфорт так, словно носить маггловскую одежду для него было обычным делом. — Да... — Лаванда задумалась. — Отец был коренастый и низенький, а вы — вон какой худой и высокий. Но ничего, думаю, это не главное. — Так, Браун, всё. Уже поздно, а у нас впереди еще неделя. Сообразим, что и как. Ложись, давай. — Не засну я, мистер Дамблдор, — простодушно призналась она. — Не хочется спать. — В постель, я сказал, — рыкнул он на неё. — Не хватало еще, чтобы ты свалилась тут с переутомлением. Уходить не хотелось. Совсем. В этой комнатке стало так хорошо: миленько и очень чисто. Аберфорту показалось, что даже воздух в ней изменился, может, благодаря духам, а может, генеральным уборкам, устраиваемым ею три полнолуния подряд. А еще от каждой вещицы пичужки Браун веяло уютом, и ему вдруг нестерпимо захотелось упасть на её красивое свежее белье, прижаться щекой к подушке в вышитой наволочке и вдыхать... вдыхать... вдыхать этот аромат без устали. Он жаждал насытиться им, запомнить каждую нотку, чтобы потом пропускать через себя и чувствовать уже в виде струек тепла — щекочущего, разгоняющего мурашки по телу. — Хорошо, я постараюсь заснуть. Спокойной ночи, мистер Дамблдор. Он кивнул, сжал зубы и сделал шаг за порожек, чувствуя себя человеком, не евшим минимум полторы недели и непонятно во имя чего отказавшимся после голодухи от куска хорошо прожаренного мяса, приправленного душистыми травами и чесноком. И от тарелки картошки к нему в придачу. У голодающего голова бы точно закружилась. Вот и у него — то же самое. Он с трудом устоял на ногах. «Ох, Браун... Браун... Какая там спокойная ночь. Я теперь точно не засну». Он, с трудом передвигая ноги, дотащился до своей комнатки, но вопреки собственным прогнозам, как только рухнул на кровать, сразу провалился в глубокий ровный сон. Такой, какой бывает лишь в юности — со всякими... такими... весьма фривольными сновидениями. Он позабыл, что такие сновидения бывают. Они не снились ему лет семьдесят. Больше, чем полжизни. Проснувшись через четыре часа с дико бьющимся сердцем и жуткой тяжестью в паху, он понял, что пропал окончательно. «Надо поговорить с Поппи. Насчет неё. И всё хорошенько обдумать». * * * Он привычно наколдовал Темпус. Заклинание показало, что уже почти семь часов. Нужно бы успеть связаться с Поппи. Патронуса посылать не стоит, вдруг в больничном крыле у неё есть лежачие больные — малолетние дурачки и дурочки, покалечившиеся ненароком на квиддичных тренировках или зельеварении. Лучше воспользоваться совой. До того, как он переделает все дела и погонит коз к Визжащей хижине на выпас, птичка вполне успеет добраться до Хогвартса. Аберфорт тут же подумал мимоходом, что уже через месяц, если не раньше, пастьба эта закончится — травы не останется, и землю начнет покрывать снег. «Хорошо еще, что за лето успел заготовить сена. До конца апреля должно хватить». Аберфорт чувствовал какое-то странное необъяснимое воодушевление, желание всё начать заново и изменить свою жизнь. По крайней мере, многое в ней теперь должно стать другим. И начинать нужно с себя. Повздыхав, он отправился в бар и принялся писать Поппи записку о том, что хочет сегодня в полдень встретиться с ней у Визжащей хижины и передать обещанные безоары. А ещё поговорить. После этого он отправил сову в Хогвартс и принялся за работу. Когда козы были подоены, а молоко привычно перелито в кувшины и новые крынки для сбора сливок, Дамблдор направился в ванную, приведенную стараниями Лаванды в идеальный вид, где с удовольствием встал под горячий душ и принялся смывать с себя всю грязь после трудового утра. Потом, подумав, резко передвинул рычажок и чуть не заорал: контраст между горячими струями — усыпляющими, расслабляющими — и почти ледяными был слишком велик. Сердце дико затрепыхалось, а пресс напрягся до предела. Стал почти каменным. «У-ух! Вот это да! Так и сердце зайтись может! Скопычусь еще с таких водных процедур», — подумал он, кое-как регулируя дрожащей рукой температуру воды до приемлемо прохладной. Сердце пришло в норму, и Аберфорт почувствовал, что просыпается окончательно. Растеревшись после душа жестким заскорузлым полотенцем, он ощутил удивительную бодрость, подъем. Усталости как не бывало. И даже кожа на теле и лице, вроде как, пришла в тонус. Так хорошо он себя не чувствовал уже давно. — Хорошенькое дело в моем возрасте — такие эксперименты! — довольно проворчал он, высушивая заклинанием длинные волосы и бороду. — Надо бы с Поппи посоветоваться. А то, не дай Мерлин, в самом деле, не про меня все эти безумства. Когда Аберфорт спустился вниз, на кухню, чтобы приготовить себе и Лаванде завтрак, то очень удивился. Небывалое дело! Она стояла у плиты в неизменном свитере и джинсах, — нечесаная, заспанная, — и готовила яйца с беконом. На столе уже стояла миска с кусочками хлеба и сыра. В чайнике был заварен свежий чай, в молочник налито козье молоко. Пичуга Браун что-то тихонько напевала, яростно шуруя лопаткой в сковородке и ловко переворачивая подрумянившиеся кусочки бекона; другой рукой она посыпала их тмином и кардамоном. Когда Аберфорт зашел в кухню, Лаванда стояла так, что искалеченная половина лица была скрыта от него, и в этот момент была похожа на Ариану, как две капли воды. Он был настолько озадачен её столь ранним пробуждением и потрясен сходством с покойной сестрой, что даже позабыл, что стоит перед ней голый по пояс, в одних штанах и сапогах. И с волшебной палочкой в руке. Лаванда подняла на него глаз и уставилась со священным трепетом. Потом быстро отвернулась, чувствуя, как внутри прокатываются одна за другой волны жара, вызванного не то неловкостью и непонятным, невесть откуда взявшимся стыдом, не то... Вот это «не то» было очень странно. Лаванда приоткрыла рот; дышать так часто через нос выходило очень шумно. Рука, державшая лопатку, предательски дрогнула, и ломтик бекона, который она переворачивала на сковородке, шмякнулся мимо, прямо на плиту. — Простите, — буркнула она. — Я... тут... — похоже, вся кровь, что была в худеньком теле Браун, прилила к искалеченному лицу, которое вспыхнуло в один момент. Хоть на нём бекон дожаривай. Тут Аберфорт, видно, вспомнил, что не одет, и опрометью ринулся прочь. Взлетев по лестнице, как ураган, он пронесся до своей комнаты в конце коридора и, невербально заперев дверь Коллопортусом, рухнул на кровать, пытаясь отдышаться. «Чертова девчонка! Ну, и кто скажет, что у неё на уме, если она так на меня посмотрела?!..» Что означает это «так», Аберфорт не знал. Он вообще ничего не знал о женской природе, её загадках и знаках, и сейчас впервые почувствовал, что этот пробел жутко начинает его тяготить. Он стиснул зубы и, привычным жестом запустив пальцы в волосы, замычал с досады. Затем резко встал и сдернул чистую рубашку с колченогого стула. «Чертовы женщины! Попробуй, пойми, что у них на уме... Можно, конечно, аккуратно порасспрашивать Поппи, да только ведь засмеёт, грымза этакая. Она — та еще любительница позубоскалить», — думал он, пытаясь трясущимися от волнения руками пропихнуть пуговицы в петли. Когда рубашка и вязаная кофта были надеты, он почувствовал себя намного увереннее. «Надо брать себя в руки, а то совсем в припадочного превратился. Спущусь вниз и сделаю вид, что ничего не случилось». Каждый шаг давался ему с трудом. Аберфорт то и дело останавливался — сперва в коридоре, потом на лестнице — и прикладывал ладони с пылающим щекам, словно пытался таким манером остудить их. Когда он, наконец, добрёл до кухни, его поджидал красиво сервированный стол, а на нём — завтрак. В центре трогательно притулился крошечный вазончик с веточкой падуба, рядышком с ним — чайник и молочник. На том самом месте, где обычно сидел Аберфорт, стояла тарелка, в которой дымился ароматный бекон с яичницей. Около тарелки лежала салфетка и нож с вилкой. А вот самой Браун не было.