Циклопиха и старый козёл

Первое полнолуние * * * Так и есть. Вот и он — стук в дверь. Ставшие привычными три отрывистых глухих удара по рассохшейся древесине — потемневшей, грубо обработанной, покрытой, как и всё в этом темном мрачном баре, пылью и грязью — с сухим треском разбили ломкий кокон тягостной тишины и отозвались болезненной пульсацией в пустой глазнице. Лаванда продолжала неподвижно сидеть на кровати, пялясь единственным глазом в клубившуюся, будто дым, темноту. Даже не вздрогнула. И ничего не ответила: не разрешила войти, но и не запретила. Она знала, что Аберфорт всё равно войдет. Он всегда входил через несколько секунд, не дожидаясь её короткого «можно». В самом начале Лаванда еще пробовала увильнуть от его посещений: кричала из-за двери, что занята или хочет отдохнуть, иногда возмущалась тем, что не одета. Все увертки были бесполезны — Аберфорт Дамблдор оставался верен себе. Зачем старик стучал, для Лаванды оставалось загадкой. Наверное, просто хотел предупредить о своих намерениях из элементарной вежливости, а может, не хотел застать за чем-то уж слишком, по его мнению, деликатным и давал ей чуть-чуть времени, чтобы избежать неловкой ситуации. Он словно отрицал саму возможность её отказа, будто чувствовал, что у «пигалицы» не хватит духу послать его к Мерлиновой бабушке и напрямик потребовать оставить её в покое. Вначале Лаванду убивала бесцеремонность Дамблдора; она с трудом сдерживалась, чтобы не прочитать старому буке нотацию об уважении личного пространства другого человека. Пусть она уже не прежняя милашка «Лав-Лав» и не просто лишилась привлекательности, а превратилась в чудовище, но быть девушкой не перестала же. Не слишком-то приятно оказаться застигнутой посторонним в самый интимный момент, например, за переодеванием. Аберфорт Дамблдор, что ни говори, всё же мужчина, и неважно, что он — древнее Мерлиновых кальсон. Небось, даже позабыл, бедняга, для чего вообще нужны женщины. А может, он, как и его знаменитый брат, в жизни прекрасным полом не интересовался? Кто этих Дамблдоров разберет? Они, как писала Скитер в «Жизни и обманах...», мастера оригинальничать и водить за нос наивных обывателей, которые и в ус не дуют про все проделки старичков-затейников. Лаванда пыталась размышлять над этим, и всё время сравнивала их. Покойный директор запомнился ей добрым-предобрым, вернее, добреньким, его младший брат, наоборот, то и дело являл собой образчик хамоватости и бесцеремонности. Величайший маг современности уже не интересовал Лаванду — раз покойник, то пусть и покоится себе с миром, а вот с его здравствующим родственником ей приходилось общаться каждый день, и неплохо было бы разобраться, каков Аберфорт Дамблдор на самом деле. Мисс Браун до глубины души возмущало требование старикана не соваться к нему без надобности и не лезть без спроса не в свои дела, а, между тем, сам он ни в какую не желал признавать за ней того же права — на личную территорию, на одиночество, на саму себя, наконец. Так уж устроен человек, что, рано или поздно, может привыкнуть к чему угодно. Хотя, что греха таить, самое начало пребывания в «Кабаньей голове» далось Лаванде тяжело, почти мучительно. Раздражало всё, в первую очередь, запах, витавший даже в дальних комнатках на втором этаже, которые Аберфорт сдавал каким-то приезжим магам с жуликоватыми рожами и опасно блестевшими глазами. В баре же стояла такая вонь, что хоть всех святых выноси. Когда Лаванда, кое-как оклемавшись после болезни, спустилась вниз и очутилась в зале, её едва не вырвало от крепкого козьего «аромата». Ослабевший от зелий желудок едва удержал в себе крошечную порцию сыра и кусочек хлеба, съеденные в тот день на завтрак. Хорошо, что она стояла, повернувшись здоровой половиной лица к Аберфорту, и старикан заметил, что его беспокойная жилица посинела в один миг, будто корнуэльский пикси. Он уже который раз подхватил её на руки и полуживую донес до уборной, где оставил приходить в себя. Лаванда могла бы поспорить с кем угодно и на любой кон, что всё то время, пока она пыталась продышаться после невозможной вони, Аберфорт стоял за дверью. Когда дыхание кое-как восстановилось, и отвратительное зловонье перестало стекать едкими потёками в горло, Лаванда дала зарок, что ноги её больше не будет в зале. Но целый век без дела в крошечной спальне Аберфорта не просидишь. Лаванда еще во время болезни категорично заявила ему, что не собирается висеть на его шее бесполезным грузом и будет отрабатывать питание и проживание. Аберфорт, коротко усмехнувшись, заявил, что согласен лишь на её помощь в зале — работа не тяжёлая, большого ума не требует, да и его стаканы впрямь уже давным-давно нуждаются хоть в каком-то подобии чистоты. Любой другой способ оплаты старый зануда отвергал с ходу, а о наличности даже слышать не хотел. Деваться Лаванде было некуда, и она, скрепя сердце, согласилась. Всё равно с таким, как у неё, лицом устроиться на приличную работу нереально, а тут, получается, от неё хоть какая-то польза. К тому же можно было неплохо сэкономить: Лаванда всё упорнее думала о пластической операции в маггловской клинике, а такие вещи в Британии недёшевы. Любой галлеон, вырученный сдачей внаем лондонской квартиры, мог пригодиться. К тому же у неё появилась возможность переброситься парой слов с кем-то, кроме Дамблдора. И неважно, что две трети посетителей «Кабаньей головы» — прохвосты, каких поискать. Всё ж, какое-никакое, общение. Клиенты Аберфорта оказались не то, чтобы милыми людьми, но и не такими страшными, какими представлялись вначале. Почти все они являли собой образчик отрешенности от кипевшей в большом мире жизни: спокойные, немногословные, на первый взгляд, мрачноватые, под стать полузатхлому вонючему трактиру и его хозяину. И всё же Лаванда не могла не признать, что контингент аберфортова бара был не так уж и плох. Многие из завсегдатаев вели себя, более-менее, доброжелательно, верней сказать, безразлично: с расспросами к обезображенной девчонке не лезли, показным сочувствием не утомляли, зубоскальств по поводу её внешности не отпускали. Лишь один-единственный раз какой-то сморчок со сморщенным лицом и маленькими заплывшими гноем глазками гнусавым голосом потребовал, чтобы «одноглазая страшила» хорошенько протерла его стакан. Лаванда лишь вздохнула. Возмущаться не было желания, да и что толку обижаться, если клиент, как говорится, всегда прав. И в этот раз — тоже. Ведь не оговорил же напрасно, всё так и есть — она и в самом деле уродлива. Если честно, её саму отпугнул бы человек с пустой глазницей, да еще и с разодранным едва ли не до кости лицом. Лаванде даже стало интересно, насколько ужасно она выглядит; ведь в последний раз она пользовалась зеркальцем в Выручай-комнате незадолго до битвы. Тогда она еще не знала, что доживает последние часы в облике прежней Лав-Лав — хорошенькой, глупенькой, подхватившей вирус всеобщего воодушевления, восхищающейся собой и своим выбором, воинственно настроенной. Словом, дурёхи, посчитавшей борьбу за всеобщее благо самым романтичным приключением в жизни, о котором через много лет с пафосом можно будет рассказывать детям и внукам. Пожав плечами, она прихватила чистое полотенце и уже собралась выйти из-за барной стойки, чтобы, как полагается, обслужить хамоватого посетителя, но тут мимо неё пронесся Аберфорт с перекошенным от злости лицом. В три огромных шага он преодолел расстояние от прилавка до стола и, не говоря ни слова, сграбастал незадачливого эстета за шкирку. Сморчок не успел опомниться, как оказался на улице, а Дамблдор брезгливо вытер огромную ладонь о фартук и так же молча вернулся к своим делам. Лаванда ожидала, что посетители, как один, возмутятся и наедут на Аберфорта за неприемлемое отношение к клиентам, но не тут-то было. Похоже, Дамблдор был у себя в трактире королём и богом. Трое пожилых волшебников, наблюдавших за расправой — все, как один, с выражением скуки на постных физиономиях — лишь озадаченно покачали головами, после чего принялись спокойно попивать огневиски дальше, будто ничего не случилось. Обескураженная Лаванда не знала, что и подумать. Что это было? Почему Аберфорт так поступил? Она перебирала в уме все возможные причины его поведения, но в голову не приходило ничего мало-мальски вразумительного. Рассыпаться перед ним в благодарностях Лаванда не собиралась — догадывалась, что начни она лопотать о том, какой дедуля молодец, как храбр и благороден, он разозлится не на шутку и ляпнет в ответ что-нибудь гораздо более злое и колкое, чем её обидчик, вышвырнутый им за дверь. Тем не менее, она дождалась взгляда Аберфорта в свою сторону и послала своему защитнику незаметную для посторонних признательную полуулыбку. И могла бы поклясться, что и он улыбнулся ей в ответ. Правда, лишь глазами. Понемногу Лаванда, нещадно насилуя собственное обоняние, сумела справиться с отвращением к козьим миазмам, но как только она с грехом пополам привыкла к запаху, начала беситься из-за жуткой грязи, наросшей толстой коркой на каждом предмете, на каждой стене в зале за долгие годы полнейшего пренебрежения элементарной уборкой. Да и остальные комнаты, коридоры, лестница оставляли желать лучшего, разве что гостиная и спальня самого Аберфорта, где Лаванда едва не умерла второй раз, выглядели более-менее сносно. Старик не терпящим возражений тоном заявил, что теперь в этих комнатах будет жить она, а сам он поселится в одной из тех, что сдавал клиентам. Лаванда и не думала противиться: сама мысль о том, чтобы переехать в один из тех клоповников, вызывала содрогание. Правда, и те комнаты, в которых нелюбезно разместил её угрюмый хозяин, уютными Лаванде не казались, разве что висевший над камином портрет какой-то девочки — светловолосой, голубоглазой, с мечтательным выражением на лице — немного мирил её с убогой обстановкой. А еще до скрипа на зубах, до комка в горле и желания завыть волчицей Лаванду угнетал сумрак — холодный, затхлый, сочившийся с противным шипением из каждого угла в этом протухшем от плесени здании. Здесь всегда было темно, и даже в летнюю жару в «Кабаньей голове» царила липкая промозглость, вызывавшая ощущение беспросветности почище дементоров . Но больше всего Лаванду выводил из себя распроклятый козёл и упорное нежелание Аберфорта изгнать своего любимца из обжитого этим рогатым паршивцем персонального рая. С козлом у старикана сложились какие-то уж слишком задушевные отношения; хозяин то и дело угощал его чем-нибудь вкусненьким, гладил между рогов своей большой рукой с набрякшими венами и о чем-то подолгу беседовал с любимой скотинкой. Лаванда, крутя носом, косилась из-за прилавка на эту странную парочку и с тоской думала о том, что нужно было всё-таки убраться отсюда к себе на квартиру. Прожила бы как-нибудь. И каждый раз её запал длился не дольше, чем минуту: она быстро приходила в себя и, в отчаянии сжимая кулаки, обмотанные серым застиранным полотенцем, со злостью признавала, что нет, не прожила бы... Да и как прожить совсем одной, когда словом не с кем перемолвиться, и при этом хорошо бы не сойти с ума от одиночества. Видеть бывших подруг ей хотелось меньше всего. Она не нужна им, да и они ей сейчас ни к чему. Те же Парвати с Падмой могут лишь о мальчишках, танцах и новых тряпках чирикать, а теперь с ней вряд ли о таком поболтаешь. Да и о чём им разговаривать? Сидеть друг напротив друга и глупо мяться? Видеть, как они в страхе отводят глаза? Нет уж, спасибо... Она в состоянии обойтись без Патил и, тем более, без их плохо скрываемого отвращения. К тому же ей не прожить без работы. Какое занятие она могла найти у магглов? Мыть полы в каком-нибудь офисе? Даже туда её не возьмут с таким лицом. Лаванда знала, что у магглов непрерывно идут жесткие сражения за клиентов, конкуренция, как выражался покойный отец, и ни один здравомыслящий бизнесмен не возьмет на работу человека, который вместо того, чтобы привлекать клиентов, начнет их распугивать. К тому же она родилась ведьмой, выросла в семье магов и не сможет не колдовать. И неважно, что её магия сейчас нестабильна. Лаванда чувствовала, что рано или поздно всё придет в норму, и когда это случится, лучше и правильней быть среди волшебников и рядом с тем, кто сумеет поддержать и в нужный момент подхватить прорвавшуюся из неё магию. После столь здравых рассуждений Лаванде ничего не оставалось, как, скрепя сердце, смиряться со странной привязанностью Аберфорта к его козлу и, отворачиваясь, продолжать яростно натирать злополучные стаканы до хрустального блеска. Когда Лаванда очнулась от воспоминаний, Аберфорт уже стоял напротив — высокий и худой, как жердь. Ей пришлось задрать голову, чтобы взглянуть ему в лицо. Оно было непроницаемо. Ярко-синие глаза в обрамлении морщинок терялись за стеклами очков, едва заметно поблескивавших в сумерках. Окно было занавешено цветастой шторкой, и свет полной луны почти не проникал в маленькую спальню. На небе собирались клочковатые тучи; они темнели и наливались влагой за считанные минуты, как в ту ночь, почти месяц назад, когда она впервые очутилась в этой комнатке. «Потому так и темно, что луну облака обложили», — отстранённо подумала она, наблюдая, как Аберфорт садится рядом с ней. Через секунду его твёрдая сильная рука приобняла её за плечо. По телу прокатилась дрожь — то ли от тёплого мужского касания, то ли из-за приближающегося с каждым мгновением полнолуния. Магия внутри неё уже поднималась, закручивалась вихрем — сперва слабым, почти неощутимым, будто хорошенечко прогретый летним солнцем воздух кругами начал циркулировать по телу, приятно омывая каждую клеточку лёгким теплом; но за несколько секунд эти ласковые волны раскалились, стали нестерпимыми. Лаванда уже не знала, отчего ей больней: от того, что искалеченное лицо исказила страдальческая гримаса, или же невыносимые страдания причиняла магия, напоминавшая расплавленный металл, что пребольно и намертво жёг глотки фальшивомонетчикам и богохульникам в средние века. Дрожь перешла в жуткие содрогания, а широко открытый глаз налился слезами и закатился. — Тише... Тише, девочка, — донесся до неё едва различимо, словно через вату, голос Аберфорта. — Ты должна выплеснуть всё из себя... Не бойся... Если что разрушишь, не беда, починим. Только не подожги эту халупу, а то где жить-то с тобой будем? И снова его руки на плечах — большие, умелые. В кипятившемся мозгу пронеслось воспоминание о том, как Аберфорт расчесывал ей волосы после самой первой ванны, если можно так назвать то плохо отмытую чугунную посудину, в которой старик время от времени полоскался сам и стирал свою немудреную одежонку. Сколько же тогда с неё сошло грязи! Ужас! После первого отмокания ей пришлось вылезать из ванны, спускать воду, превратившуюся в чёрную жижу, совсем еще слабыми руками оттирать темные разводы и дальше мыться под душем. Лаванда, сжимая и разжимая в кулаки ослабевшие от горячей ломоты ладони, вспомнила, что старик даже стучаться начал, до того долго она промывала волосы и отмывалась дочиста сама. Флакона шампуня и куска мыла словно не бывало, а волосы после мытья ощущались, как спутанная пакля. Если б не Аберфорт, эти комья оставалось только состричь. Дедок оказался терпеливым: его пальцы очень аккуратно и бережно распутывали каждую прядь в её с грехом пополам промытой гриве и так искусно, почти невесомо проходились по волосам старинным костяным гребнем, совсем не причиняя боли, что Лаванда помимо воли разомлела. Глаз сам собой прикрылся, а тепло большого мужского тела ощущалось спиной как-то странно. Оно беспокоило Лаванду, бередило каждый нерв, особенно когда Аберфорт легко касался её лба; от этих касаний перехватывало дыхание, бежали мурашки, а внутри всё томительно завязывалось в узел. Когда волосы были распутаны, как следует, расчесаны, высушены заклинанием и заплетены в косу, Лаванда даже пожалела, что всё так быстро закончилось. Ей безумно понравились эти ощущения. Такие чудные и... правильные. В первую минуту её так и тянуло попросить Аберфорта помогать ей с прической всегда, но Лаванда, проглотив ком в горле, не решилась взваливать на столетнего старца еще и эту обязанность. Довольно того, что он её поит-кормит и обеспечивает какой-никакой работой. Она чувствовала, как жар подбирается к сердцу... Сейчас выжжет дотла... Испарит всю кровь... А как, как выплеснуть магию такой силы, кроме как через гнев? В первые два полнолуния она могла неистовствовать, а сейчас? Что делать сейчас? Лаванда задыхалась. — Э, пигалица!.. Браун, да что с тобой? Давай же, давай!.. — голос Аберфорта раздался почти рядом. Наверное, он кричал ей в ухо. Спасительная мысль пришла почти мгновенно. — Вниз... Отведите меня вниз... И палочку... Захватите мою палочку... Через боль, причиняемую бушующей магией, Лаванда почувствовала, как старик уже который раз подхватил её на руки, расслышала звук пинка, скрип распахиваемой настежь двери и твёрдую поступь — его печатные шаги, которые она не спутала бы ни с чьими другими. Последним более-менее чётким ощущением был путь вниз по лестнице. В себя Лаванда пришла от боли, ставшего уже привычным жуткого запаха, блеяния аберфортова козла и голоса его хозяина. — Браун, ну же... Очнись... Мы внизу... В глазу уже полыхало красным. Сведенные судорогой пальцы отказывались держать палочку, но Аберфорт сжимал их своими, попутно тряся её другой рукой за плечо. — Давай же, чумовая! Сделай что-нибудь! Ты сможешь!.. Легкие Лаванды пылали. Если сейчас она не выпустит магию, то ей конец. А как? Только так... И пусть старик костерит её последним словами, но она наведет здесь порядок! — Тергео! Тергео! Тергео! Экскуро! Какое облегчение! Заклинания вырывались из палочки убойной волной и вихрем сносили присохшую грязь, налипшую за много лет, пыль со столов, с прилавка, с пола, с эркера, втягивая в палочку без остатка. Когда Лаванда открыла, наконец, глаз, первым, что увидела, было побелевшее лицо Аберфорта. Как это прекрасно — дышать! И не чувствовать боли. А ещё знать, что можешь с пользой выпустить из себя магическую силу, которая уже не причиняет таких страданий, и которой в тебе еще в избытке. Лаванда огляделась. И не поверила собственному глазу! Все вокруг было... как новеньким и сияло почти первозданной чистотой. Даже запах, как ей показалось, исчез куда-то. Особенно её повеселили ошалевшие глаза козла, с жалобным блеянием жавшегося к ногам Дамблдора. — Э-э-это что? Ты что такое тут понаделала? — голос Аберфорта звучал недовольно, но недовольство было каким-то уж слишком... нарочитым, деланным. Видно, он готовился к гораздо более страшным последствиям её вспышки. — Немного прибралась, — переводя дыхание, пролепетала Лаванда. — Давно пора было... Наконец-то ваше заведение выглядит прилично. О, даже светлей стало. А всё потому, что теперь стекла чистые. Не успела она договорить, как в темное помещение бара проник лунный луч. Видно, тучи разверзлись на миг, и полная луна снова переполнила магией худенькое искалеченное тельце Лаванды. Боль понемногу начала возвращаться. Она пошатнулась. — Браун! Эй! Ты, что? Опять началось? — сильные руки Аберфорта крепко держали её и не давали упасть. — Наверх... Теперь нужно наверх... Там в комнатах для клиентов такой беспорядок... Столько паутины и грязи... Пошли поскорее, пожалуйста... Аберфорт вздохнул и страдальчески скривился, после чего взял её за руку и потащил к лестнице, что-то бормоча себе под нос. Лаванда кое-как передвигала ноги, едва поспевая за ним. Она чувствовала, что всё еще немного прихрамывает после переломов. Губы её сами собой, несмотря на боль в разодранной щеке, растянулись в озорную улыбку, и плевать, что эта улыбка сейчас наверняка смахивала на оскал. Лаванда уже поняла, что Аберфорт будет разоряться: ведь фирменная грязюка и мрачность были его имиджем, а теперь что? Все будет, как у всех — обычный третьесортный отель с баром, убогий, зато прилизанный и скучный. Ну и пусть!.. Сколько можно жить в грязи? Теперь она всегда в полнолуние будет делать генеральную уборку. Скорей бы опять приняться за дело и колдовать, колдовать, колдовать!.. Впервые с того момента, как она стала калекой, её заклинания вышли отменно. А ведь она думала, что придется стабилизировать магию через процедуры в Святого Мунго. Что ж, отлично!.. А вот и коридор с комнатками для клиентов. Через час этот самый коридор сверкал, как в больнице. Лаванда Люмосом, который вышел мощным и ярким, лично проверила каждый уголок и осталась довольна: нигде ни пылинки, пол выглядел выскобленным добела, а все пауки и плесень испарились из углов и со стен, будто их никогда и не было. Аберфорт стоял посреди этого «великолепия» и сокрушенно качал головой. — И что теперь клиенты скажут? Что подумают? — бормотал он в бороду, бродя за ней по комнаткам. — Что в «Кабаньей голове» теперь райский уголочек? С ума сойти, не осталось ни одного клопа! Лаванда победоносно оглядела последнюю комнату, после чего потерла лоб. — Мистер Дамблдор, у меня магия... Словом, я еще поколдовать должна. Может быть, приберемся в хлеву? — Иди ты, чокнутая! Дуля с маком тебе, а не хлев! Ты мне всех коз доведешь до инфаркта! Доиться перестанут. А, впрочем, потопали на сыроварню. Там и впрямь должно быть немного почище, чем есть. Только смотри, не почисти мне котлы с закваской, иначе съем с потрохами. — Поберегите свои зубы!.. — буркнула Лаванда. — Кстати, во дворе тоже полно щепок и опилок. Надо бы и с ними разобраться. — Ты тут всю территорию собралась благоустраивать? — ядовито прошипел Аберфорт. Синие глаза сверкнули за стёклами очков ярко и вызывающе. — Если понадобится, то... Ой, — пискнула Лаванда, — как же я позабыла про ванную комнату? Идемте туда, скорее. Сейчас и там всё заблестит. Ваше корыто будет, как новенькое. И душ тоже. Она ринулась вперед в предвкушении будущего, совсем скорого купания в белой сверкающей ванне и в чистом помещении. — И да... — она обернулась, — вы не находите, мистер Дамблдор, что теперь, когда в помещении идеальная чистота, неплохо бы вашего козла отправить туда, где ему самое место — в хлев? — Выкуси! — не раздумывая, охладил её пыл Аберфорт. — Я однажды уже всё разъяснил тебе насчет Тараниса. Даже не думай, что обижу моего парня. Как он гулял по бару, так и будет гулять, я сказал! Лаванда сжала зубы и отвернулась. «Я всё равно выживу это животное из бара. Чего бы мне это не стоило! Не будь я Лаванда Браун». * * * Как Аберфорт и предполагал, завсегдатаи его бара, еще вчера бывшего грязной вонючей забегаловкой, малость ошалели, когда начали собираться к традиционному послеполуденному пропусканию стопочки Огневиски. Привычный моцион едва не закончился для некоторых нервным стрессом; любители неспешной выпивки и беседы о старых добрых временах издалека почуяли недоброе, заприметив во дворе трактира идеальную чистоту и порядок. То ли чудо, то ли апокалипсис хогсмидского масштаба, да и только! Такое не каждый день увидишь: на ровно подстриженной зеленой травке не валялось ни единой щепочки, все поленья были аккуратно сложены у стены сарая, да и само старое покосившееся строение, служившее хлевом, как будто подновилось, освежилось. По крайней мере, со стен исчезли пятна плесени, а доски как будто сверху хорошенько ошкурили и пропарили волшебным зельем против мокриц и слизняков. А уж сверкавшие на солнце чистенькие стекла окон эркера и вовсе выглядели подозрительно. Посетители «Кабаньей головы», уверенные, что их трудно удивить хоть чем-то, переглянулись между собой и, подбадривая друг друга, отворили дверь. И замерли на пороге с раскрытыми ртами. В баре было чисто. Нет, безупречно чисто! Незадачливые выпивохи толпились на пороге и пришибленно разглядывали пол. Мало того, что с камней был полностью очищен вековой слой грязи из дерьма, земли и опилок, так еще и сами камни выглядели хорошенько промытыми ключевой водой с мылом — серые, розоватые, светло-песочные, аккуратно прилаженные один к другому. Прилавок, на котором еще вчера можно было капусту разводить, был безупречен, а столы выглядели сколоченными накануне из свежих досок. Никто не удивился бы, узнав, что всю мебель, включая стулья, доставили в бар только сегодня утром. — А-а-а?.. — Б! — рявкнул Аберфорт, выходя из-за стойки к дорогим гостям. На нем была чистая рубашка, отглаженный килт и более-менее приличный, почти без пятен фартук. — Что уставились? Бедняги от злобного рыка бармена почти одновременно вздрогнули, но твердо выдержали его хмурый взгляд. — Т-точно... А и Б... Слушай-ка, Аб, а что это тут у тебя такое? — Не нравится — скатертью дорога! — зло протарахтел Аберфорт. — Да нет, нравится. Теперь можно даже стаканы свои не таскать. Вон, какая тут у тебя красота, оказывается... — самый смелый из компании запнулся. — Только как же за один вечер тебе удалось отколупать чертову уйму квартернов* всякой дряни? Тут ведь чего только не гнило у тебя на полу: и козлиное дерьмо, и земля, и объедки разные... Это ж как так ты скребок зачаровал, что тут всё сияет? Поделись, будь другом. — Пошел к черту, Кадди! — Аберфорт запыхтел, как Хогвартс-экспрес, но, помявшись, всё же выдавил из себя: — Никакого зачарованного скребка, знаешь ли... Ну, поприбралась моя помощница немного. В конце концов, пора было. — Что? — воскликнул тот самый Кадди. — Немного? Ты хочешь сказать, что всю срань, налипшую тут за добрых полвека, отскребла та мелкая клопиха?! — Циклопиха... — выкрикнул кто-то из толпы. На лицо Аберфорта набежала тень. — Кто это сказал? — голос его угрожающе загустел. — Ему лучше самому признаться, или ни одной из ваших пьяных рож здесь никто больше не нальёт ни джилла!** Тут перед кучкой растерянных любителей залить за воротник появилась Лаванда в серой рубашке и маггловских синих брюках, висевших мешком на отощавшем тельце, с убранными под светлую косынку волосами. Она внимательно оглядела всю компанию единственным глазом и ловко бросила под ноги мужчинам влажную тряпку. — Успокойтесь, уважаемые, хозяин так шутит. Добро пожаловать, но у нас с мистером Дамблдором к вам маленькая просьба: будьте так любезны — вытирайте ноги. Да, зря вы, мистер Дамблдор, так рассердились из-за циклопихи. Всё же правильно, — Лаванда нарочито бодро развернулась и пошагала в сторону прилавка, — циклопы ведь одноглазые, если мне не изменяет память. Лично мне нравится. — Ты извини, малышка, — смутился Кадди. — Финли ведь не со зла... Лаванда успела перевести дух и кое-как унять подступавшую истерику. В конце концов, пора привыкать, раз уж придется с этим всю жизнь куковать. Она подняла свой разнесчастный, успевший стать притчей в языцех глаз и увидела, как Аберфорт фирменными широкими шагами направляется к толпе. Через секунду он уже держал за шкирку очередного обидчика Лаванды. — Ты идиот, Фин... Еще не понял? Неделю назад я выкинул отсюда мордой в грязь прохвоста Морая. Теперь и твоей ноги здесь больше не будет!.. — Аб, да ты что, сдурел?.. — заныл, было, патлатый полуседой мужичонка в вязаном колпаке, засаленном до дыр. — Я ж, вправду, не со зла. Твоя девчонка даже не обиделась. Аберфорт бросил в сторону Лаванды, сжавшейся в комочек, тяжелый взгляд поверх очков, затем взглянул на бесстыдника Финли, готового размазаться свежей грязью у порога бара ради стаканчика Огденского. Ярко-синие глаза потемнели от гнева, стали почти фиолетовыми. В яркий солнечный день это было особенно заметно. — Зато я обиделся, Финли. А меня, сам знаешь, злить не стоит. — Он помолчал, пожевав губами в бороде, будто повторял шепотом какой-то заученный текст, затем кивнул в сторону Лаванды: — Извиняйся перед ней! Живо! Финли долго не раздумывал. — Мисс, простите, я ж ведь оскорбить-то вас не хотел. Так, сдуру ляпнул. Тонкое ассоциативное мышление, понимаете ли, что-то там выдало, в голове-то замкнуло, а язык уж тут как тут!.. Лаванда попятилась к прилавку и, опершись на него, смогла лишь кивнуть. Аберфорт отпустил незадачливого грубияна и прошел за стойку. Лаванда невольно скосила глаз в сторону длинных стройных жилистых ног старика, одетых в плотные шерстяные гольфы. «Хм... А килт ему идёт. Очень даже...», — мелькнуло у неё ни с того, ни с сего. И тотчас эту мысль потеснила другая, не менее насущная: «Он снова защитил меня. Зачем он это сделал? Зачем?» Ответа на этот вопрос у Лаванды не было. _____________________________________ *квартерн — согласно Британской имперской системе мер массы равняется 1/4 стоуна = 3,5 фунта = 1,588 кг **джилл (гилл) — согласно Британской имперской системе мер для жидкостей равняется 1/4 пинты = 5 жидк. унциям = 8,670 дюймов? = 0,142 л (дм?)